Молодой Державин
Их переписка — одна из самых захватывающих глав в истории русской литературы. В стихах Мандельштама и Цветаевой отражаются их внутренние вселенные и понимание судьбы Творца. Возможно, именно различие в видении мира и стало магнитом, притянувшим двух гениев друг к другу.
Цветаева перед талантом Осипа благоговеет. Так писала Марина Ивановна о нём: «Если существует Бог поэзии, то Мандельштам — его гонец. Он доносит до людей божественный голос точным и чистым».
Её образ Осипа в разных произведениях телесен и одновременно мифологичен: запрокинутая голова гордеца, длинные ресницы, «надменный вырез губ». Цветаева связывает его с традицией Золотого века. Некоторые строки сегодня воспринимаются почти пророчески: в них возникает образ грозящей поэту гибели — «Голыми руками возьмут... Растреплют крылья твои по всем четырём ветрам...».
В посвящениях Мандельштаму вообще возникает целая птичья образность: «молодой орёл», «орлёнок», «лебедёнок». Поэт оказывается то гордым и почти царственным, то беззащитным — и эта двойственность становится одной из характерных черт цветаевского образа Осипа.
Цветаева отвечает Мандельштаму целой серией стихотворных посвящений. Одно из самых известных — «Никто ничего не отнял…», написанное в феврале 1916 года:
Никто ничего не отнял —
Мне сладостно, что мы врозь!
Целую Вас через сотни
Разъединяющих вёрст.
Я знаю: наш дар неравен.
Мой голос впервые — тих.
Что Вам — молодой Державин
Мой невоспитанный стих!
Мандельштам появляется и внутри знаменитого цикла Цветаевой «Стихи о Москве»: именно ему адресовано стихотворение «Из рук моих — нерукотворный град…». Так Москва становится не просто местом их встреч, но и частью поэтического разговора двух авторов.
Растворился в нежности
В ответных стихах Мандельштама Цветаева тоже возникает в разных образах. В стихотворении «В разноголосице девического хора…» её присутствие оказывается тесно связано с Москвой, её соборами и древней архитектурой. На принадлежавшем Цветаевой экземпляре книги над этим стихотворением позднее появилась её собственная помета: «Мне».
Особенно личным становится стихотворение «Не веря воскресенья чуду…». Именно здесь Цветаева предстаёт «монашкою туманной» — существом с противоречивым, скрытым внутренним миром.
Страсть Мандельштама словно растворена в нежности: в поцелуях в лоб и в локоть, во внимании к белой полоске от браслета на её руке. Высокая поэтическая образность здесь соседствует с почти осязаемыми подробностями.
Лирический герой размышляет и о конечности человеческого существования: «Нам остаётся только имя». При этом московские впечатления соединяются с образами Тавриды и воспоминаниями о Крыме, связывая разные пространства жизни поэта в одном тексте.
Москва, которую Цветаева, по собственному выражению, «дарила» Мандельштаму, становится самостоятельной темой его стихов. Образ города всё теснее соединяется с образом самой дарительницы.
Три стихотворения Мандельштама традиционно считаются непосредственно адресованными Цветаевой: «В разноголосице девического хора…», «На розвальнях, уложенных соломой…» и «Не веря воскресенья чуду…». С количеством её собственных поэтических ответов всё сложнее: исследователи по-разному очерчивают границы цветаевского «мандельштамовского» корпуса.
К началу 1920-х годов прежняя близость уже осталась в прошлом. После отъезда Цветаевой из России их пути окончательно разошлись, а непосредственное общение прекратилось.
В 1922 году в журнале «Россия» была опубликована мандельштамовская статья «Литературная Москва», где он подверг творчество Марины Ивановны жёсткой и язвительной критике. Он окрестил её стихи «богородичным рукоделием», обвинил в безвкусице и «исторической фальши», назвал их «лженародными и лжемосковскими». Цветаевскую поэтику Мандельштам сравнил с «сомнительной торжественностью» Анны Радловой, а её стихи назвал «неизмеримо ниже» стихов Адалис.
Дошли ли эти строки до Марины? Журнал был общедоступным, так что весьма вероятно. Цветаева умела прощать личную холодность или житейскую несправедливость, но оскорбления, брошенного в лицо её поэтическому дару, она не прощала никогда.
Однако заочный литературный спор на этом не закончился. В 1926 году Цветаева напишет эссе «Мой ответ Осипу Мандельштаму». На этот раз уже она окажется в роли строгого судьи, обращаясь прежде всего к его прозе — книге «Шум времени» и созданному в ней образу Крыма.
Так поэтический диалог, начавшийся в 1916 году с посвящений, прогулок и взаимного увлечения, спустя годы превращается в разговор на расстоянии. Личная близость давно осталась в прошлом, но спор двух поэтов продолжился в стихах и прозе — уже как часть истории русской литературы.
Проект «Поэт поколений: Мандельштам» продолжает исследовать не только творчество Осипа Эмильевича, но и литературные связи, которые помогали формироваться его поэтическому миру. История отношений с Мариной Цветаевой показывает, как личное увлечение, взаимные посвящения и последующий спор могут продолжать существовать в литературе даже после того, как сами человеческие отношения уже остались в прошлом.
Проект реализуется командой АНО «Центр развития СМИ» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
