«Кто в кони пошёл, тот и воду вози»
После своих батальных приключений на театрах боевых действий с Турцией и Польшей 21 марта 1832 года Владимир Даль был назначен ординатором Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя, в котором содержалось 2500 больных. После полевых лазаретов и тыловых чумных карантинов работа в столичном медучреждении воспринималась за благо.
«Имел я покойную квартиру — а этим благом никто не умеет так наслаждаться, как люди, коим оно достается в удел после долговременной кочевой и бивуачной жизни», — вспоминал Даль.
Сам госпиталь производил двойственное впечатление. С одной стороны, столица, мирная, размеренная жизнь после стольких лет скитаний и лишений. Ординатор в военном госпитале — должность уважаемая. Именно из них формировались профессиональные кадры клинической медицины. Ординатор — это врач, заведующий палатой на 60-80 больных или целым отделением, периодически назначаемый дежурным по госпиталю.
С другой стороны, у любителя офтальмологии доктора Даля («Глазные болезни, и в особенности операции, всегда была любимою и избранною частию моею в области врачебного искусства») в госпитале появился серьёзный конкурент. Старший доктор госпиталя 52-летний Пётр Флорио (из сардинцев), выпускник престижного Туринского университета, специализировался на офтальмологии и хирургических операциях на глазах. Даже написал научный труд «Монография глазной болезни, господствовавшей в 1835-1838 гг. в гвардейском корпусе и других командах, в С.-Петербурге расположенных, содержащая историческое и практическое о ней изложение».
Конференция Петербургской медико-хирургической академии, рассмотрев работу Флорио, признала её «по основательности своей лучшим оригинальным сочинением по этой части», а сам автор был удостоен чина действительного статского советника за «отлично усердную и ревностную службу».
С Далем, имевшим собственный хирургический опыт и отработанные навыки, особенно в офтальмологии, Флорио общего языка не нашёл. Вполне вероятно сказалась старая добрая профессиональная ревность.
В ряде биографических исследований, посвящённых Далю, его соперник обвиняется в некомпетентности, невежестве и даже в мздоимстве. Однако, в исторических источниках ничего подобного не подтверждается. Напротив, Флорио предстаёт высококвалифицированным профессионалом и крупным учёным.
Возможно, сказался непростой характер Даля, который сложно сходился с людьми и редко пускал в свою жизнь посторонних. В том же госпитале приятелей у него не прибавилось, «покойная квартира» Далей была закрыта для чужаков.
Отдохновения доктор искал в творчестве и собирании своей уже ставшей знаменитой коллекции народной речи.
В популярной газете Фаддея Булгарина «Северная пчела» в номерах 127 и 128 от 6 и 7 июня 1832 года была опубликована большая полемическая статья «Слово медика к больным и к здоровым», подписанная неким «Владимиром Луганским, отставным флота лейтенантом и доктором медицины».
Статья начиналась своеобразным «напутным словом», которое станет традиционным в его дальнейшем творчестве. «Слово» обращало внимание господ читателей на то, что «прошу не забыть, что она написана медиком; медиком, сверх того, который, из любви и пристрастия к нынешнему званию своему, уже в зрелые лета посвятил себя оному и выменял саблю и эполеты на диплом Доктора Медицины, что он, хотя и был некоторым образом обманут, не нашел всего того, чего искал, — но любит звание свое…».
Витиевато. Но извиняло автора то, что он взялся за сей труд, так как, «не слезая почти три года сряду с казённого седла, устанешь и захочешь успокоиться. Желания мои исполнились, и я, наконец, после долгих переворотов вступил опять в состав мирного гражданского общества, принадлежу снова званию своему, от которого на коне и в биваке легко отвыкнуть и отстать».
То есть, медик «Владимир Луганский» заранее выговаривал себе оправдание, пеняя на длительную военную службу и непрофессиональный подход к бумаготворчеству.
Зато в самой статье автор серьёзно рассуждает на медицинские темы. При этом в его печатной речи постоянно проскальзывают яркие мазки речи народной.
Даль заостряет внимание на том, что в медицине господствует «превратное, зловредное, искаженное направление», основанное на применении множества пилюль, порошков, микстур, которыми «легко потрясти силу животную до такой степени, что она не в состоянии более будет защищать и удерживать самостоятельность свою». Он утверждает, что «творческой силы в микстурах, и самых драгоценных, не бывает, что врач — слуга природы, а не господин её», и признаёт, что «врачи не знают природы, не знают болезни».
В то же время, ссылаясь на свой опыт, он приводит примеры того, как больные или их родственники вынуждают врача прописывать им лекарства, которые, по его твёрдому убеждению, «бесполезны, тщетны, даже вредны».
Даль убежден в том, что «мы девяносто девять рецептов пишем если не вредных, то по крайней мере бесполезных, а один путный». Поэтому он стремится убедить читателей, больных и здоровых, не злоупотреблять лекарствами, чем надеется способствовать сохранению долголетия и благоденствия
Он пишет: «Я должен, я нахожусь в необходимости прописывать, если не хочу отказаться от звания своего! Кто в кони пошёл, тот и воду вози».
«Язык голову кормит»
Подчеркнём, статья на медицинскую тему в «Северной пчеле» - отнюдь не разовая акция литератора-любителя. И не первая — первую литературную «попытку» в виде повести «Цыганка» Даль напечатал за два года до этого в 1830 году в №№21-22 энциклопедического журнала «Московский телеграф» критика и драматурга Николая Полевого. Выходили ещё в 1827 году стихотворения «Отрывок из длинной повести» и «Совет молодым моим друзьям» в журнале «Славянин», а также «Отрывок в стихах» в «литературном прибавлении» к журналу «Русский инвалид» в 1828 году. Но к ним Даль не относился серьёзно.
Зато «Северная пчела» была для него важной вехой. Он ещё неоднократно будет обращаться к этой проправительственной газете и даже переписываться с её соиздателем и соредактором Николаем Гречем. Там слог и свежие мысли лекаря оценили, печатали его рецензии «О русских песнях И.А.Рупини», «Малороссийские повести, рассказываемые Грицьком Основьяненком», путевые заметки и письма из Уральска и др. То есть, Владимир Даль попутно с врачебной деятельностью всерьёз занимался и журналистикой. И не где-нибудь, а во влиятельном издании. Затачивал перо под псевдонимом сначала «Владимира Луганского», а затем и «Казака Луганского».
Почему именно «казака», ведь семейство Далей не то, что казачьей, но и российской крови ни молекулы не имело? Возможно, сказалась ностальгия по далёким детским годам, проведённым в поселении Луганский литейный завод. За малолетством Даль его почти не помнил, однако навсегда запечатлел луганский образ в своём сердце.
Возможно, сказалось тесное общение на турецкой войне с донскими казаками, спасшими его верблюда и его архив.
Возможно, привлекала казачья вольность (впрочем, относительная) и бесшабашность на фоне постоянных притеснений и ограничений со стороны начальственных лиц.
Биограф Владимир Порудоминский рассуждает так: «Почему-то понадобился Далю псевдоним, и почему-то захотелось объявить себя казаком — то ли оттого, что «вольный казак» — «не раб, не крепостной», оттого, что вольный — «независимый, свободный, самостоятельный», то ли оттого, что «терпи казак, атаман будешь».
Даль претерпел изрядно: и кадетские утеснения, и воинские казармы, и чумно-холерные карантины и даже адмиральскую темницу. Душа требовала вольных полётов фантазии и восторгов пиитических. Со вторым единожды обожглось — пришлось с поэзии переключаться на прозу. Зато фантазию никто не ограничивал. А что самое яркое и доступное в фантазиях? Что любят все, и дети, и взрослые? Конечно же сказки, былины, мифы и легенды, с которыми человек сызмальства вступает в волшебный мир национальной культуры.
У юного Сашеньки Пушкина была Арина Родионовна (Иринья Родионова) — крепостная крестьянка, няня и сказительница, кормилица самого поэта и его старшей сестры Ольги. Ей приписывают огромное влияние на формирование мировоззрения Пушкина в русле любви к национальной культуре.
У юного Володи Даля тоже была своя «добрая нянька Соломонида», посвятившая его в мир сказок, былей и небылиц. О ней он только однажды упомянул в своих воспоминаниях, но в последующих сказках Даля («Сказка о Шемякином суде») появляется «веселая баутчица», рассказчица, кума Соломонида. “У меня кума жила, на Волге, Соломонида, бывало как вспомянет, что у свекрови на крестинах пономарь обскоромился, так и в слёзы...кто в куму Соломониду удался, ни сказки ни присказки моей слушать не садись». По первым далевским сказкам кума Соломонида шествует сквозным персонажем со «сватом Луганским Демьяном».
Для маленького Володи крестьянка Соломонида открыла дверь в мир русских сказок. Этот мир и втянул его в большую литературную деятельность. Хотя и с малых форм.
«Не сказки сами по себе мне важны, а русское слово, которое у нас в таком загоне, что ему нельзя показаться в люди без особого предлога и повода – сказка послужила поводом. Я задал себе задачу познакомить земляков своих сколько-нибудь с народным языком и говором, которому раскрывался такой вольный разгул и широкий простор в народной сказке», — объяснял сам Даль.
Именно через сказку, через фольклор, через меткое и сочное народное слово он пытался донести до привыкшей к «французским романам» публики богатство и разнообразие русского языка.
«Если бы тот же самый писатель вздумал когда-нибудь издать собрание русских сказок, то, конечно, написал бы их гораздо проще и незатейливее... Сказочник никогда не ставил сказки свои в пример слога и языка, не говорил и не говорит, что так именно должно писать по-русски,— нет; он хотел только, на первый случай, показать небольшой образчик — и право не с казового конца — образчик запасов, о которых мы мало или вовсе не заботились, между тем как, рано или поздно, без них не обойтись!..» — писал Даль в статье «Полтора слова о русском языке».
Именно не для показухи или, как выразился начинающий литератор, не для «казового конца» читающй публике были явлены сказки, соединившие грамотные респектабельные слои общества с устным народным творчеством. Даль с помощью сказок перебрасывал фольклорный мостик между ними для понимания, что они — единый народ с единым языком. Сказка ложь да в ней намёк — только тут можно узреть истинный смысл, который сказитель хотел передать. Не даром Даль называет сказку «окрутником» — «переряженным»: «кто охоч и горазд, узнавай окрутника, кому не до него — проходи».
Его первая печатная книга сказок была издана в столичной типографии Адольфа Плюшара в 1832 году. Небольшая книжонка, всего в 201 страницу с длиннющим названием: «Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные казаком Владимиром Луганским. Пяток первый». При этом к сказкам на обложке сразу же добавлена присказка: «И много за морем грибов, да не по нашему кузову!».
«Идите стар и мал слушать сказки чудные и прихотливые»
Первый «пяток» был необычный. Как и во всех основных произведениях Даля он имел своё «напутное слово» - вступление. В нём автор кликал читателей: «Люди добрые! старые и малые, ребятишки на деревянных кониках, старички с клюками и подпорками, девушки, невесты Русские! идите стар и мал слушать сказки чудные и прихотливые, слушать были-небылицы Русские! А кто знает грамоте скорописной великороссийской, садись пиши записывай, набело семь раз переписывай, знай помалчивай, словечка не роняй!».
Отметим, слово «Русские» Даль писал с заглавной буквы. Потому, как свои, родные.
Иноязыким же иноземцам сказочник рекомендовал по-хорошему: «А вы, вычуры заморские, переводня семени Русского, вы хваты голосистые, с брызжами да с жаботами, с бадинками да с витыми тросточками, вы садитесь в дилижансы, да поезжайте за море, в модные магазины; поезжайте туда, отколе к нам возит на показ, ваша братия, ученых обезьян; изыдите; не про лукавого молитва читается, а от лукавого. Аминь».
Для себя Даль уже давно определил — он не только «думает по-русски», он сам русский. С датско-немецкой макушки до немецко-датских пят.
Каждая из сказок «Пятка» имела посвящение. Первая из них «О Иване молодом сержанте, удалой голове, без роду без племени, спроста без прозвища» посвящалась «милым сёстрам моим Павле и Александре».
Сказка «О Шемякином суде и воеводстве и о прочем, была когда-то быль, а ныне сказка буднишная» адресовалась старому приятелю Даля, Карлу Христофоровичу Кнорре, астроному обсерватории в Николаеве.
Сказка «О Рогвольде и Могучане царевичах, равно и о третьем единоутробном их брате, о славных подвигах и деяниях их и о новом княжестве и княжении» предназначалась дочери дерптского профессора-хирурга Иоганна Христиана Мойера Катеньке Мойер, с которой Даль впоследствии состоял в переписке (в письмах Катенька называла его «милый, первый друг мой Даль» и «Далюшка»), и дочери детской писательницы Анны Зонтаг Машеньке Зонтаг — его маленьким подругам времён студенчества и литературного кружка в Дерпте, дочерям племянниц далевского благодетеля Василия Андреевича Жуковского.
Специально для девочек Даль сделал приписку: «Сказка написана во здравие и утешение Катеньки Мойер и Машеньки Зонтаг; писатель кланяется и бьёт челом; маленькой рыбке малое плавание, а вырастете велики, читайте были высокоумные...».
Сказка «Новинка-диковинка, или Невиданное чудо, неслыханное диво» посвящена доброму другу Даля и Пушкина поэту Николаю Языкову «и всем товарищам нашим профессорского института при Дерптском университете».
Последняя сказка сборника «О похождениях чёрта-послушника, Сидора Поликарповича, на море и на суше, о неудачных соблазнительных попытках его и об окончательной пристройке его по части письменной» преподносилась «однокашникам моим Павлу Михайловичу Новосильскому и Николаю Ивановичу Синицыну». Первый ходил в своё время в числе лучших гардемаринов с Далем на бриге «Феникс» в Данию, а затем и участвовал в первой русской антарктической экспедиции Фаддея Беллинсгаузена-Михаила Лазарева. Впоследствии был директором Департамента духовных дел, директором хозяйственного отделения Святейшего Синода, цензором Петербургского цензурного комитета.
Выпускник Морского кадетского корпуса Синицын долго в этом корпусе преподавал, ходил вокруг света на военном транспорте «Кроткий» капитана 1-го ранга Леонтия Гагемейстера, стал директором Ришельевского лицея в Одессе и попечителем Одесского учебного округа.
Даль приятелей не забывал и старался всячески отметить их в своём творчестве. Их в своей жизни он сохранял строго по поговорке: «Не узнавай друга в три дня, узнай в три года».
«Истина нахальна и бесстыдна: ходит, как мать на свет родила; в наше время как-то срамно с нею брататься»
Сказка, конечно же, ложь, да уж больно намёк в ней был прозрачный. Как невская водица. Удалой сержант Иван противостоит беспутному царю Дадону (в Толковом словаре Даля «дадон - неуклюжий, нескладный, несуразный человек»), губернатору Чихирю (в Словаре — «беспутный пьяница, шатун и дармоед») и толпе «блюдолизов придворных». Дадон в сказке «царствовал, как медведь в лесу дубы гнет: гнет не парит, переломит не тужит!», Чихирь оказался «пяташной головой» (пятился, угодничал), Ивану же со страху грозил виселицей.
Современному читателю сюжет во многом напомнит культового филатовского «Федота-стрельца, удалого молодца». Бравый сержант всю знать обманул и победил. После чего уничтожил.
«Нет вам пардону! и поделом; они все, по владыке своему, на один лад, на тот же покрой — все наголо бездельники; каков поп, таков и приход; куда дворяне, туда и миряне, куда иголка, туда и нитка!».
Вывод для первой трети XIX века весьма смелый, а то и опасный.
Средневековая русская притча о неправедном «шемякином суде», переложенная в сказку, взывала к справедливости: «Ах ты, окаянный Шемяка Антонович! Судья и воевода и блюститель правды русской, типун тебе на язык! Лукавый сам не соберется рассудить беспристрастней и замысловатей твоего…». По милости Шемякиной «ныне на свете всё так»: «Малый хлеб ест, а крестного знамения сотворити не знает, — а большой правою крестится, а левую в чужие карманы запускает!».
Тут уж и вовсе вольнодумством попахивает.
В сказке «О похождениях черта-послушника Сидора Поликарповича» представитель Преисподней задумал внести смятение в обычный ход вещей да и подался в солдаты, «думал переиначить всю службу по-своему». Но на первом же смотру «ему это отозвалось так круто и больно, что он… проклял жизнь и сбежал». Однако, не сдался. Двинул в матросы, но и тут вышел конфуз: «а не приноровишься никак к этой поведенции в морской заведенции: не дотянешь — бьют, перетянешь — бьют». Уж Даль-то знал, каково оно на флоте. Кончилось дело тем, что пристроился чёрт по письменной части, чиновником, и зажил припеваючи — «места же своего покинуть не думает, а впился и въелся так, что его уже теперь не берёт ни отвар, ни присыпка». Мало того, что чёрт наладил прекрасные отношения с сатаной-настоятелем Стопоклепом Живдираловичем и всячески одарял его супружницу Ступожилу Помеловну, так ещё и выписал из Преисподней собственную жену Василису Утробовну да чертенят: Кулака, Зареза, Запоя и дочерей Мохнашку и Сивушку. Создал бесовской анклав в правительственном учреждении.
То есть, в государевой службе даже черти не выживают, зато в новорождённом бюрократическом аппарате Империи самое место для бесовщины.
В «Диве дивном» сказано и вовсе на любые времена: «Жене верь покуда подле боку, жена без мужа и вдовы хуже, а за море поехал, так домашнее прогулял и поминай как звали...Женской стыд — до порога; переступила, так и забыла!».
Язык и «штиль» (в Толковом словаре — род, манера изложения) автора были просты. Без навязчивых вычурностей и иностранных словес. «Ложь да в ней намёк» оказались прекрасно поняты и легко объяснимы литературной и самой широкой общественностью. Дворянством, военными, разночинцами, негоциантами, крестьянами, работным людом. Даже строгая цензура не обнаружила в них ничего предосудительного.
Профессор Санкт-Петербургского университета и цензор Александр Никитенко воспринял сказки, как «просто милую русскую болтовню о том, о сём» и «достоинство их в народности рассказа». Правитель дел Главного цензорного управления Василий Комовский делился своими мыслями с поэтом Языковым, которому была посвящена сказка о «диве»: «Даль издает свои сказки; цензура, говорят, очень милостиво обошлась с ними». А чуть позже он добавлял: «Толкуют, будто им снова позволено будет явиться на белый свет в торжестве и славе; но мне это невероятно».
Московский почт-директор и сенатор Александр Булгаков, известный тем, что в своём ведомстве наладил перлюстрацию-досмотр всех подозрительных писем, отмечал: «Здесь ходили по рукам какие-то басни или сказки Луганского… Я удивляюсь, что цензура допустила печатание».
Друзья же были в восторге. Первый ректор Дерптского университета, физик и академик Егор Паррот даже предложил Далю — медику и моряку — возглавить кафедру русского языка и словесности.
По утверждению исследователя, профессора Галины Микиртичян, Паррот обратился к министру народного просвещения светлейшему князю Карлу Ливену с просьбой о разрешении Далю после испытания занять кафедру. Тот разрешил.
Вместо экзамена на соискание учёной степени доктора филологического факультета Даль должен был представить свои сказки в качестве диссертации и прочитать две пробные лекции в Санкт-Петербургском университете.
Но «благонамеренные силы» не дремали. Бдительный соиздатель «Северной пчелы» Фаддей Булгарин не посмотрел, что Даль был его корреспондентом, а тут же состряпал верноподданический донос в Третье отделение на опасное для состояние умов произведение и недосмотр цензоров.
В дневнике Александра Никитенко от 26 сентября 1832 года упоминается: «Новое гонение на литературу, нашли в сказках Луганского какой-то страшный умысел против верховной власти и т.д...люди, близкие ко двору, видят тут какой-то политический умысел».
Даля позабавила, по его выражению, «ябеда» бывшего главреда: «По указанию Булгарина обиделись паташные головы, обиделись и алтынные, оскорбились и такие головы, которым цена была целая гривна без вычета».
Однако, ябеде был дан ход. 7 октября управляющий III Отделением императорской канцелярии, статс-секретарь Александр Мордвинов сообщал шефу корпуса жандармов и начальнику III Отделения Александру Бенкендорфу: «Наделала у нас шуму книжка, пропущенная цензурою, напечатанная и поступившая в продажу. Заглавие её: Русские сказки казака Луганского. Книжка напечатана самым простым слогом, вполне приспособленным для низших классов, для купцов, солдат и прислуги. В ней содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдат и пр. Я принял смелость поднести её Его Величеству, который приказал арестовать сочинителя и взять его бумаги для расследования. Я теперь занимаюсь этими бумагами».
Близко знавший Даля писатель Павел Мельников-Печерский рассказывает забавную историю, как служака Мордвинов на допросе площадно обругал сказочника и отправил его в застенок. Однако, за Даля заступились его старые знакомые придворный поэт Василий Жуковский и академик Егор Паррот. Воспитатель наследника Жуковский примчался в Зимний дворец и разъяснил императору Николаю I суть народного языка Даля и его безобидность, добившись отмены ареста и прекращения гонений.
Вечером того же дня Мордвинов, «взбодрённый» Бенкендорфом, вынужден был заискивать перед сказочником и тянуть ладонь для дружеского рукопожатия. По утверждению Мельникова-Печерского, «не отвечая ни слова на любезности, Даль руки не подал, отвернулся и ушёл».
«Самое омерзительное в этот тяжелый день, — вспоминал впоследствии лексикограф. — Была перемена, происшедшая в поведении статс-секретаря».
Ничего удивительного — всё подобное сам Даль описывал в своих же сказках. Тут же вспомнились «блюдолизы придворные».
И всё же Далю ещё повезло, что в «Пяток первый» не попала его шестая сказка «Сила Калиныч, душа горемычная, или Русский солдат ни в аду, ни в раю». Она была тоже разрешена к печати профессором Петербургского университета Никитой Бутырским, сотрудником Петербургского цензурного комитета от этого университета. Однако, сам Даль не решился её публиковать из-за явных сказочных параллелей с реальными условиями солдатской службы в тогдашней русской армии и критикой тамошних порядков.
Даже, спустя 10 лет, собираясь напечатать её в журнале «Москвитянин» Даль сделал оговорку в письме к редактору: «Сказка Сила-Калиныч: не введите меня в грех, печатайте с должного разрешения; она пропущена была ценсурой, Бутырским, но я не посмел её печатать, и с тех пор она лежит».
Редактор тоже не посмел, перестраховался. И «Сила Калиныч» увидел свет лишь в советское время.
«Имя Даля, — писал ещё один его биограф XIX века Яков Грот. — Как и псевдоним его Казак Луганский, было у нас, начиная с 30-х годов, одним из самых популярных. С самого появления в литературе известность его быстро распространилась, благодаря, между прочим, неожиданному запрещению, которому подвергались изданные им в 1832 году сказки».
На многое у Даля не хватило времени — огромное количество собранных историй передал он фольклористу Александру Афанасьеву для его сборника народных сказок.
Всего же Даль успел издать под своим именем ещё полтора десятка сказок. Но одна из них явно выделяется и была особо дорога автору — «Сказка о Георгии Храбром и о Волке». В собственноручном примечании к ней стоит пометка Даля: «Сказка эта рассказана мне А. С. Пушкиным, когда он был в Оренбурге и мы вместе поехали в Бердскую станицу, местопребывание Пугача во время осады Оренбурга».
Со своей стороны Пушкин в поэтической «Сказке о золотом петушке», написанной в 1834 году, вывел царя Дадона явно под влиянием далевской сказки «О Иване молодом сержанте».
Два великих словесника и единомышленника обменивались друг с другом и сюжетами, и замыслами. На благо русскому языку и литературе.
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развитии русского языка и литературы.
