«Если с другом вышел в путь, веселей дорога»

Кибитка с путешествующим по пугачёвским местам исследователем Александром Пушкиным днём 18 сентября 1833 года (утверждали, что проехала бы на день раньше, но суеверный поэт, увидав пересекающего дорогу зайца, велел возвращаться на почтовую станцию) проехала в ворота Оренбургской крепости и, не останавливаясь, направилась к загородной даче губернатора Василия Перовского. Губернатор тут же послал вестового к своему чиновнику для особых поручений Владимиру Далю, будучи в курсе, что поэт и сказочник старые знакомцы.

Со степной дороги, весь в пыли и грязи Пушкин попросил восторженных хозяев о небольшом одолжении — о бане. На губернаторской даче таковой не оказалось, поэтому Даль повёз поэта к  к начальнику Неплюевского военного училища инженер-майору Константину Артюхову. И тут Пушкин получил в самую душу первый заряд прекрасного народного языка.

Как вспоминал через много лет сам Даль: «Я свел его в прекрасную баню к инженер-капитану Артюхову, добрейшему, умному, веселому и чрезвычайно забавному собеседнику. В предбаннике расписаны были картины охоты, любимой забавы хозяина. Пушкин тешился этими картинами, когда веселый хозяин, круглолицый, голубоглазый, в золотых кудрях, вошёл, упрашивая Пушкина ради первого знакомства откушать пива или мёду. Пушкин старался быть крайне любезным со своим хозяином и, глядя на расписной предбанник, завел речь об охоте. «Вы охотитесь, стреляете?» — «Как же-с, понемножку занимаемся и этим; не одному долгоносому довелось успокоиться в нашей сумке». — «Что же вы стреляете — уток?» — «Уто-ок-с?» — спросил тот, вытянувшись и бросив какой-то сострадательный взгляд. «Что же? разве вы уток не стреляете?» — «Помилуйте-с, кто будет стрелять эту падаль! Это какая-то гадкая старуха, валяется в грязи — ударишь её по загривку, она свалится боком, как топор с полки, бьётся, валяется в грязи, кувыркается... тьфу!» — «Так что же вы стреляете?» — «Нет-с, не уток. Вот как выйдешь в чистую рощицу, как запустишь своего Фингала, — а он нюх-нюх направо, нюх налево — и стойку: вытянулся, как на пружине, — одеревенел, сударь, одеревенел, окаменел! Пиль, Фингал! Как свечка загорелся, столбом взвился...» — «Кто, кто?» — перебил Пушкин с величайшим вниманием и участием. «Кто? разумеется кто: слука, вальдшнеп. Тут царап его по сарафану... А он (продолжал Артюхов, раскинув руки врознь, как на кресте), — а он только раскинет крылья, головку набок — замрет на воздухе, умирая, как Брут!».

Пушкин расхохотался и, прислав ему через год на память «Историю Пугачевского бунта», написал: «Тому офицеру, который сравнивает вальдшнепа с Валенштейном».

За год поэт, конечно, подзабыл, да перепутал Брута с Валленштейном. За давностью лет немного перепутал и сам рассказчик Даль. Пушкин после выхода книги в личном послании Перовскому в марте-апреле 1835 года писал: «Посылаю тебе «Историю Пугачёва» в память прогулки нашей в Берды; и ещё 3 экземпляра, Далю, Покатилову и тому охотнику, что вальдшнепов сравнивает с Валленштейном или с Кесарем. Жалею, что в Петербурге удалось нам встретиться только на бале. До свидания в степях или над Уралом».

Обладателем ещё одного экземпляра «Истории» стал Оренбургский казачий атаман Василий Покотилов. Он хорошо принимал Пушкина в Уральске и очень помог в его розысках по делу Пугачёва. В письме жене от 2 октября 1833 года поэт с благодарностью описывал его участие: «Последнее письмо моё должна ты была получить из Оренбурга. Оттуда я поехал в Уральск — тамошний атаман и казаки приняли меня славно, дали мне два обеда, подпили за моё здоровье, наперерыв давали мне все известия, в которых имел нужду, и накормили меня свежей икрой, при мне изготовленной…Дорогою волочился я за одними 70 и 80-летними старухами – а на молоденьких <засцых> шестидесятилетних и не глядел. В деревне Берде, где Пугачёв простоял 6 месяцев, имел я une bonne fortune (удачу (франц.)) – нашел 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобою помним 1830 год. Я от неё не отставал, виноват; и про тебя не подумал. Теперь надеюсь многое привести в порядок, многое написать и потом к тебе с добычею. Прости – оставляю тебя для Пугачёва».

Шутливое описание относится к поездке 19 сентября в Бёрдскую слободу на берегу Сакмары, где во время Пугачёвского бунта с 4 ноября 1773 года в доме купца Константина Ситникова «мужицкий анпиратор» устроил свой «государев дворец» или «Золотые палаты». Даль сопровождал Пушкина к тамошним казакам. 

Он вспоминал: «А на другой день перевёз я его оттуда, ездил с ним в историческую Бёрдскую станицу, толковал, сколько слышал и знал местность, обстоятельства осады Оренбурга Пугачёвым; указывал на Георгиевскую колокольню в предместии, куда Пугач поднял было пушку, чтобы обстреливать город, — на остатки земляных работ между Орских и Сакмарских ворот, приписываемых преданием Пугачёву, на зауральскую рощу, откуда вор пытался ворваться по льду в крепость, открытую с этой стороны; говорил о незадолго умершем здесь священнике, которого отец высек за то, что мальчик бегал на улицу собирать пятаки, коими Пугач сделал несколько выстрелов в город вместо картечи, — о так называемом секретаре Пугачёва Сычугове, в то время ещё живом, и о бёрдинских старухах, которые помнят ещё „золотые“ палаты Пугача, то есть обитую медною латунью избу.

Пушкин слушал всё это — извините, если не умею иначе выразиться, — с большим жаром и хохотал от души следующему анекдоту: Пугач, ворвавшись в Бёрды, где испуганный народ собрался в церкви и на паперти, вошёл также в церковь. Народ расступился в страхе, кланялся, падал ниц. Приняв важный вид, Пугач прошёл прямо в алтарь, сел на церковный престол и сказал вслух: „Как я давно не сидел на престоле!“ В мужицком невежестве своём он воображал, что престол церковный есть царское седалище. Пушкин назвал его за это свиньёй и много хохотал».

Петруша Гринёв из «Капитанской дочки» описывал Бёрдскую слободу так: «Мы перебрались через овраг и вступили в слободу. Во всех избах горели огни. Шум и крики раздавались везде... Нас привели прямо к избе, стоявшей на углу перекрёстка. У ворот стояло несколько винных бочек и две пушки. «Вот и дворец, - сказал один из мужиков, - сейчас об вас доложим». Он вошел в избу... наконец, мужик воротился и сказал мне: «ступай: наш батюшка велел впустить офицера». Я вошел в избу, или во дворец, как называли её мужики. Она освещена была двумя сальными свечами, а стены оклеены были золотою бумагою; впрочем, лавки, рукомойник на веревочке, полотенце на гвозде, ухват в углу и широкий шесток, уставленный горшками, - все было как в обыкновенной избе».

Подробности жизни «дворца» и его обитателей рассказала гостям 73-летняя казачка Ирина Бунтова, дом которой находился в квартале от «Золотых палат». В 13-летнем возрасте тогда ещё дочь казака Афанасия Бородулина Ирина стала свидетельницей взятия Нижнеозёрной крепости Пугачёвым. С её слов Пушкин записал крайне важную для него характеристику: «Весь чёрный народ был за Пугачёва. Духовенство ему доброжелательствовало…Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства». «В Бёрде Пугачёв был любим; его казаки никого не обижали». На вопрос пришельца «каков был Пугачёв» отвечала: «Молодец был батюшка-государь Пётр Фёдорович».

Биограф Даля Майя Бессараб рассказала интересный исторический «анекдотец»: «На прощание Пушкин дал старой казачке червонец, однако этот подарок наделал много шуму. Никто не мог понять, для чего незнакомец с таким жаром выспрашивал о Пугачёве, ну а то, что он дал денег, было настолько подозрительным, что на другой день Бунтову вместе с её червонцем посадили на подводу и привезли в Оренбург. Казаки доносили: «Вчера приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под «пугачёвщину», и дарил золотом; должен быть, антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти».

Казачья бдительность — не фигура речи, хотя и наманикюренные ногти поэта, конечно, не диавольские коготки. Нижегородский губернатор генерал-лейтенант Михаил Бутурлин со своей стороны отправил секретное донесение в Оренбург: «У нас недавно проезжал Пушкин. Я, зная, кто он, обласкал его, но, должен признаться, никак не верю, чтобы он разъезжал за документами о пугачёвском бунте; должно быть, ему дано тайное поручение собрать сведения о неисправностях. Вы знаете моё к вам расположение; я почел долгом посоветовать, чтобы вы были осторожнее».

Да и сам Перовский в ответ на предписание установить за поэтом полицейский надзор вынужден был отписаться: «...хотя во время кратковременного его в Оренбурге пребывания и не было за ним полицейского надзора, но как он останавливался в моём доме, то я тем лучше могу удостоверить, что поездка его... не имела другого предмета, кроме нужных ему исторических изысканий».

То есть, «пугачёвщина» в этих местах не была изжита и через полвека после восстания, а начальство и казачество теперь, обжегшись на молоке, дуло на воду.

В тот же день Пушкин успел поработать в архиве Оренбургской пограничной комиссии, где документы о Пугачёвском восстании были сосредоточены в виде 14 толстых переплетённых книг. Откуда исследователь извлёк несколько чрезвычайно ценных документов. К примеру, допросы ясачного крестьянина Бугурусланской слободы Алексея Кириллова, пугачёвского атамана Гаврилы Давыдова, перса-«кизилбашина» Масея Дмитриева, яицкого казака Василия Елизарова и др.

Общее количество артефактов и фолиантов, исследованных поэтом для написания своего исторического труда в различных архивах было огромным. В 1836 году в «Современнике» Пушкин написал: «Я прочел со вниманием всё, что было напечатано о Пугачёве, и сверх того 18 толстых томов in-folio разных рукописей, указов, донесений и проч.».

Оренбургский вечер 19 сентября Пушкин провёл в гостях у Даля. Старожилы ещё недавно показывали вековые дубы у небольшого крепкого домика винного откупщика Виктора Звенигородского, который до 1836 года снимала семья Далей. На них взбирались местные девицы, чтобы поглядеть в окна на ужин столичной знаменитости.

Ужин затянулся, обоим творцам было, о чём поговорить. Выяснилось, что литературные траектории Пушкина и Даля имели сходство. Пушкин тоже выступал собирателем народного фольклора: песен, поговорок, сказок — а через это и слов. Но, тогда как классика русской литературы привлекала большая форма («У меня три недописанных романа», — жаловался Пушкин), его собеседнику лучше удавалась лингвистическая сторона литературного труда.

Говорили о Петре Великом. Пушкин им восхищался: «Я стою вплоть перед изваянием исполинским, которого не могу обнять глазом, — могу ли я списывать его? Что я вижу? Оно только застит мне исполинским ростом своим, и я вижу ясно только те две-три пядени, которые у меня под глазами».

Делясь с Далем планами на будущее, поэт уверял: «О, вы увидите: я ещё много сделаю! Ведь даром что товарищи мои все поседели да оплешивели. А я только перебесился…Вы не знали меня в молодости, каков я был; я не так жил, как жить должно; бурный небосклон позади меня, как оглянусь я…».

Два творца не расставались и на следующий день. Даль взялся сопровождать Пушкина в Уральск (бывший Яицкий городок). А по дороге путешественники посетили Татищевскую крепость (40 вёрст от Оренбурга) Нижне-Яицкой дистанции Оренбургской военной линии, которую в своё время её штурмовали войска Пугачёва, где ещё оставались живые свидетели этого события.

В Татищевской станице их встретил атаман — зауряд-хорунжий Максим Исаков. Он познакомил Пушкина с 83-летней казачкой Матрёной Алексеевной Дехтярёвой, которая была девочкой в пугачёвские времена. С её слов Пушкин записал воспоминания о пребывании Пугачёва в Татищевой крепости и о трагической судьбе 17-летней Татьяны Харловой. Дочери коменданта полковника Григория Мироновича Елагина. «Она была красавица, круглолица и невысока ростом», — рассказывала о ней Пушкину Матрёна Дехтярева.

Пугачёв, повесив полковника, сделал дочь своей наложницей, но недовольные этим казаки (вспомним аналогичную судьбу разинской «персидской княжны») убили её вместе с малолетним братом.

Впечатлённый Пушкин записал: «раненые, они сползлись друг с другом и обнялись. Тела их, брошенные в кусты, долго оставались в том же положении». 

В его дорожной книжке появилась запись: «В Татищевой Пугачёв, пришед вторично, спрашивал у атамана, есть ли в крепости провиант. Атаман, по предварительной просьбе старых казаков, опасавшихся голода, отвечал, что нет. Пугачёв пошел сам освидетельствовать магазины и, нашел их полными, повесил атамана на заставах...».

В повести «Капитанская дочка» Татищевская крепость стала Белогорской, а история девицы Харловой превратилась в историю дочери её коменданта Маши Мироновой. Подпоручик Иван Шванвич там же стал изменником Швабриным.

На дороге путешественников были также в крепости Заозёрная, Рассыпная, Илек, Чернореченская, но именно Татищевская пришлась по вкусу поэту. «Я посетил места, где произошли главные события эпохи, мною описанной, поверяя мертвые документы словами еще живых, но уже престарелых очевидцев, и вновь поверяя их дряхлеющую память историческою критикою»…

Предполагается, что именно по дороге на Татищевскую в беседе с Далем Пушкин взял у него обещание составить Толковый словарь живого языка, которого в России ещё не существовало. 

«Ваше собрание не простая затея, не увлечение. Это ещё совершенно новое у нас дело. Вам можно позавидовать — у вас есть цель. Годами копить сокровища и вдруг открыть сундуки пред изумлёнными современниками и потомками!».

Мотивировал Пушкин это так: «Да, вот мы пишем, зовёмся тоже писателями, а половины русских слов не знаем! Какие мы писатели? Горе, а не писатели! А по-французски так нас взять — мастера».

Не исключено, что именно в этой поездке Пушкин услышал от Даля и термин «выползина» - так в народе называли шкурку, которую ежегодно сбрасывают с себя змеи. Свой новый сюртук поэт так и назвал - «выползина». „Какова выползина! — сказал он, смеясь своим веселым, звонким, искренним смехом. — Ну, из этой выползины я не скоро выползу. В этой выползине я такое напишу я такое напишу, что и ты не охаешь, не отыщешь ни одной французятины». В этой выползине в 1837 году поэт и отправился в роковую поездку на Чёрную речку...

Иными словами, вторая встреча Даля и Пушкина принесла русской литературе в недалёком будущем великий Словарь и бессмертную повесть. А также первое историческое исследование, написанное выдающимся литератором.

6 декабря 1833 года в письме к Бенкендорфу Пушкин признаётся: «...я думал некогда написать исторический роман, относящийся ко временам Пугачёва, но, нашед множество материалов, я оставил вымысел и написал «Историю Пугачёвщины». Осмеливаюсь просить через Ваше сиятельство дозволения представить оную на высочайшее рассмотрение. Не знаю, можно ли мне будет ее напечатать, но смею надеяться, что сей исторический отрывок будет любопытен для его величества особенно в отношении тогдашних военных действий, доселе худо известных».

Со своей стороны Николаю I модернизированная пушкинская идея показалась любопытной. Императора самого терзал нерешённый крестьянский вопрос, ставший одной из причин бунта. Показать в «правильном ключе» косность упрямых помещиков и объяснить на примере пугачёвщины к чему это приводит, было бы грамотной и дальновидной задачей. Следить за «правильностью» должно было III Отделение, а лучшее перо России Пушкин всячески демонстрировал свою лояльность престолу.  

По настоянию Николая I книга получила название «История Пугачёвского бунта» и была выпущена в декабре 1834 года. Пушкин просил выдать ему заимообразно 20 тысяч рублей на два года под известные проценты для напечатания книги в типографии Михаила Сперанского («единственной где, я уверен, меня не обманут»). Император зачеркнул слово «проценты» - двухгодичная ссуда стала беспроцентной.

Саму работу самодержец оценил по-своему. 31 декабря 1833 года Николай I подписал указ Придворной конторе о пожаловании Пушкина в звание камер-юнкера. Государь считал, что этот придворный титул могли носить чиновники не ниже титулярного советника (9-й класс Табели о рангах), которым на тот момент являлся поэт. 

«Ну, пойдем же, пожалуста, да вместе!»

Последняя встреча Пушкина и Даля произошла при трагических обстоятельствах. Профессиональный врач и наблюдательный прозаик Даль оставил самое подробное описание последних часов жизни великого поэта. А потом совершенно бесстрастно и грамотно описал анамнез и последующее вскрытие.

Вероятнее всего, Пушкин не знал, что Даль в январе 1837 года приехал в столицу по служебным делам, сопровождая генерала Перовского. Только этим и объясняется то, что на месте роковой дуэли не оказалось врача. Не исключено, что, окажись на Чёрной речке Даль, всё могло бы сложиться иначе. Золотые руки военного хирурга Даля не раз спасали солдат на поле боя. Но не судьба…

Узнав о трагедии, Даль поспешил в дом Волконских на набережную Мойки,12, где Пушкины снимали свою шестую, последнюю в жизни семьи поэта квартиру. Там застал он множество народа, включая специально присланного императором лейб-медика Николая Арендта и профессора столичной медико-хирургической академии Ивана Спасского. Оба только пожали плечами - «безнадёжен». Арендт привёз умирающему записку от императора: «Любезный друг, Александр Сергеевич! Если судьба нас уже более в сём мире не сведёт, то прийми моё последнее и совершенное прощение и последний совет умереть христианином. Что касается до жены и детей твоих, ты можешь быть спокоен, я беру на себя устроить их судьбу». Жуковский, присутствовавший при этом, вспоминал, что поэт поцеловал письмо и попросил его: «Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России». Добавил: «Жаль, что умираю: весь его был бы».

Даля пропустили к постели умирающего.

«В первый раз Пушкин сказал мне «ты». Я отвечал ему также — и побратался с ним за сутки до смерти его, уже не для здешнего мира!», - отметил датчанин.

Даль ухаживал за своим новым братом весь день. Помогал менять примочки, подавал воду, успокаивал.

— Худо, брат, мне, — сказал Пушкин.

— Мы все надеемся, не отчаивайся и ты.

— Нет, — возразил он, — здесь не житьё; я умру, да видно так и надо.

“В продолжение долгой, томительной ночи глядел я с душевным сокрушением на эту таинственную борьбу жизни и смерти — и не мог отбиться от трех слов, из Онегина, трех страшных слов, которые неотвязчиво раздавались в ушах и в голове моей:

Ну что ж? Убит!

О, сколько силы и значения в трех словах этих! ужас невольно обдавал меня с головы до ног — я сидел, не смея дохнуть — и думал: Вот где надо изучать опытную мудрость, философию жизни — здесь, где душа рвется из тела; то, что увидишь здесь, не найдешь ни в толстых книгах, ни на шатких кафедрах наших».

Даль, который в военной жизни своей насмотрелся на столько смертей, трепетал при виде одной-единственной.

«Бодрый дух всё еще сохранял могущество свое — изредка только полудремотное забвенье на несколько секунд туманило мысли и душу. Тогда умирающий, несколько раз, подавал мне руку, сжимал её и говорил: «Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше — ну — пойдем!». Опамятовавшись сказал он мне: «мне было пригрезилось, что я с тобой лезу вверх по этим книгам и полкам, высоко — и голова закружилась». — Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать мою руку и потянув ее сказал: «Ну, пойдем же, пожалуста, да вместе!».

Тяжело читать мельчайшие детали последних минут жизни гения из от пера другого гения, но на то они и единомышленники, что были в состоянии всё это зафиксировать.

Друзья и ближние, молча, сложа руки, окружили изголовье отходящего. Я, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше. Он вдруг, будто проснувшись, быстро раскрыл глаза, лице его прояснилось, и он сказал: «кончена жизнь». Я не дослышал и спросил тихо: «что кончено». «Жизнь кончена» — отвечал он внятно и положительно. «Тяжело дышать, давит» — были последние слова его. Всеместное спокойствие разлилось по всему телу — руки остыли по самые плечи, пальцы на ногах, ступни, колена также — отрывистое, частое дыхание изменялось более и более на медленное, тихое, протяжное — ещё один слабый, едва заметный вздох — и — пропасть необъятная, неизмеримая разделяла уже живых от мертвого!».

Кабинетные часы остановили. Теперь уже навсегда. Они показывали 14.45...

После вскрытия тела Даль вновь почувствовал в себе врача. Записал в памятку для себя: «Если бы пуля не раздробила костей, то может быть надежда эта нас и не обманула. Но уже с полуночи и в особенности к утру общее изнеможение взяло верх: пульс упадал с часу на час и к полудню 29-го исчез вовсе; руки остыли — в ногах теплота сохранилась гораздо долее — больной изнывал тоскою, начинал по временам уже забываться, ослабевал и лице его изменилось. При таких обстоятельствах — не было уже ни пособия, ни надежды. Надобно было полагать, что гангрена в кишках начала уже образоваться. Жизнь угасала видимо и светильник дотлевал последнею искрой.

Вскрытие трупа показало, что рана принадлежала к безусловно смертельным. Раздробления подвздошной и в особенности крестцовой кости — неисцелимы. При таких обстоятельствах смерть могла последовать: от истечения кровью; 2-е) от воспаления брюшных внутренностей, больших вен, общее с поражением необходимых для жизни нервов и самой оконечности становой жилы (cauda equina); 3-е) самая медленная, томительная смерть, от всеобщего изнурения, при переходе пораженных мест в нагноение. Раненый наш перенес первое, и по этому успел приготовиться к смерти и примириться с жизнью; и — благодаря  Бога — не дожил до последнего, чем избавил и себя и ближних своих от напрасных страданий».  

О ребячливой суеверности Пушкина известно из историй с перебегавшими дорогу зайцами. Таковых было несколько. Это тоже отсыл к сказкам и народному фольклору, привитому Ариной Родионовной и развитому Далем. Поэт носил на большом пальце правой руки перстень с изумрудом. Он хорошо просматривается на знаменитом портрете Пушкина кисти Василия Тропинина. Этот перстень он считал своим талисманом и никогда не снимал, считая, что в этом случае божественный поэтический дар его покинет.

После смерти Пушкина его вдова Наталья Николаевна вручила талисман Далю — как символ, «твоя от твоих».

«Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл — не знаю почему — талисманом; досталась от В. А. Жуковского последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб. Это чёрный сюртук с небольшою, в ноготок, дырочкою против правого паха. Над этим можно призадуматься. Сюртук этот должно бы сберечь и для потомства; не знаю ещё, как это сделать; в частных руках он легко может затеряться, а у нас некуда отдать подобную вещь на всегдашнее сохранение [я подарил его М. П. Погодину]».

Этот сюртук — та самая «выползина», из которой Пушкин выполз на погост Святогорского монастыря. Поближе к родному Михайловскому.

Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы.

#история, #историяроссии, #русскийязык, #даль, #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд