При той морской техники и тех условий быта на кораблях эта болезнь была достаточно распространена и не вызывала удивления у моряков. Пал её жертвой и 15-летний кадет Владимир Даль, произведённый в гардемарины после окончания 2-го курса.
«Хвали море, а сиди на берегу»
«Как он был счастлив и доволен,— пишет Владимир Даль в своей автобиографической повести «Мичман Поцелуев». - Когда вышел в гардемарины и пошел на плоскодонном фрегате до Красной Горки! Тяжеленько мальчику сидеть из года в год за решёткой — неминуемая участь всех тех, у кого нет родных или сострадательных знакомых в столице. И как отрадно зато подышать воздухом на свободе, быть гребцом, марсовым, понимать и слушать команду вахтенного и чувствовать себя полезным и нужным на своем месте — отдать брам-фал, взять кливер на гитовы по команде или даже спустить за словом флаг или гюйс, объедаться изюмом, орехами, пряниками — всегдашнею морскою провизией гардемарин, ходить в рабочей, измаранной смолою рубахе, подпоясавшись портупейкой, в фуражке на ремешке или цепочке, чтоб ее не сорвало ветром; купаться, кататься на гребном судне, не ходить целый месяц в классы... О! Это знает только тот, кто это испытал!».
В литературе всё просто, но по факту гардемарину Далю выходы из «Маркизовой лужи» давались крайне тяжко. Даже при том, что он был одним из лучших учеников Морского корпуса. Об этом свидетельствует тот факт, что из полутысячи кадетов и гардемарин в плавание на бриге «Феникс» в Швецию и Данию с 28 мая 1817 года выбрали лишь 12 учащихся.
В Центральном государственном военно-морском архиве хранится список обер-офицеров и гардемарин: лейтенант князь Сергей Ширинский-Шихматов; гардемарины: Федор Колычев, Павел Новосильский, Дмитрий Завалишин, Владимир Даль, Платон Станицкий, Иван Адамович, Степан Лихонин, Николай Фофанов, Павел Нахимов, Александр Рыкачев, Захар Дудинский, Иван Бутенев. Практически, все, во флоте состоявшиеся. Некоторые даже обессмертившие своё имя.
А вот у Даля с этим получилось туго. Новейший бриг «Феникс» давал ходу 12,5 узлов, что при свежем ветре гарантировало хорошую качку. Вот здесь и выяснилось, что у русского датчанина «на воде ноги жидки». Будущий «мичман Поцелуев» уже на выходе из «Маркизовой лужи» (на даром черноморцы презрительно величали балтийцев тогда «лужеплавателями») был «зелен ликом и грозен криком», пугая встревоженных чаек. Адмирал Нельсон его бы хорошо понял.
Уже тогда Даль смекнул, что «море — это не моё». И всё же, отдышавшись и отпугавши чаек, гардемарин пробовал предаваться любимому занятию, к которому пристрастился в корпусе — писать вирши и заметки в своём «Дневном журнале гардемарина Владимира Даля, ведённом на бриге «Феникс», коего длина 98 футов и 10 дюймов, ширина 30 футов и 8 дюймов и глубина 12 футов и 10 дюймов».
В этом походе Даль окончательно понял для себя, что ему чуждо такое понятие, как «голос крови». Родина принца Гамлета и почти ровесника гардемарина — великого сказочника Ханса Кристиана Андерсена осталась для него «за бортом». Даль никому не рассказывал о своих волнениях, но на душе у него было очень тревожно: «Когда я плыл к берегам Дании, меня волновало то, что я увижу отечество моих предков, моё отечество. Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что отечество моё Россия, что нет у меня ничего общего с отчизною моих предков. Немцев же я всегда считал народом для себя чуждым».
Выбор был сделан окончательно и обжалованию не подлежал. Благоволивший гардемарину князь Сергей Ширинский-Шихматов пытался отыскать родню Даля и даже представил его принцу Христиану. В своём дневнике тот записал, «что мои отец датчанин, и посему он меня спросил по-датски, говорю ли я на сем языке, но я по-французски отвечал ему, что я родился в России, а посему не знаю оного». Ибо русский для него уже стал родным. Именно язык для юного Владимира Даля стал главным показателем принадлежности к определённому народу.
Кроме гардемарин, на «Фениксе» шли в поход 7 офицеров, доктор и 150 матросов — людей из самых народных низов. Вот с матросами у Даля — составителя первого кадетского словаря — получалось куда лучше. Биограф Порудоминский пишет: «Матросы, вчерашние мужики, сыпали неслыханными прежде словечками, прибаутками, поговорками, и Даль, думается, эти словечки и поговорки запоминал. В юности Даль был охотник подразнить товарища: очень точно изображал других — голос, манеры, жесты. А нет ли мосточка между этой чертой Даля и делом его жизни? Уметь мгновенно схватывать суть того, с чем встретился, — разве не нужно это, чтобы тотчас почувствовать самобытную красоту и точность нового слова? Рассказывая о работе над словарем, Даль писал: узнать русский язык, что «ходит устно из конца в конец по всей нашей родине», помогла ему «разнородность занятий», в частности и служба морская. На бриге «Феникс» Даль впервые прожил долго с людьми, говорившими на том «живом великорусском» языке, ради сбережения сокровищ которого и был затеян «Толковый словарь».
Личное общение с людьми из народа — основной метод работы Даля по «сбиранию русского языка», его пониманию и систематизации. Это то, что до него никто даже не пытался делать за ненадобностью.
Последняя запись в «Дневном журнале» датируется 16 сентября, в воскресенье: «Вчерашнего числа при ветре SW снялись с якоря и легли в бакшпиль на N. 20 часов шли мы различными курсами при довольно свежем ветре и сегодня поутру пришли на малый кронштадтский рейд. Мы съездили в церковь, где, поблагодарив всевышнего за благополучное окончание плавания нашего, возвратились на бриг. Завтра на пассажир-боте вернемся в наш корпус».
Таким было первое литературное произведение Владимира Дали — 57 страниц плотной голубой бумаги, исписанные чётким, убористым почерком.
Небо замолаживает
Обучение в корпусе завершилось в феврале 1819 года, когда были проведены трёхступенчатые выпускные испытания. Снавала гардемарины науки сдавали офицерскому составу корпуса под председательством помощника директора, потом — назначенным министром адмиралам, капитанам и кораблестроителям и, наконец, главной экзаменационной комиссии в присутствии министров, сановников двора и публики. В итоге 86 мичманов (от английского middle ship man — несущий службу в середине палубы) в актовом зале корпуса сверкали новенькими погонами младшего офицерского чина. Уже не дети, но ещё и не взрослые офицеры. Мичман Даль выпущен из корпуса 12-м по старшинству из 86. Вроде как завершая дюжину, путешествующую на бриге «Феникс». Теперь он слился со своим литературным «Мичманом Поцелуевым».
Именно по выпуску из корпуса и по дороге к месту службы в южный Николаев с мичманом Далем приключилась знаменитая история, вошедшая во все его биографии. В классическом изложении Мельникова-Печерского она звучит так: «Морозным вечером, в марте 1819 года, по дороге из Петербурга в Москву, тогда ещё не только не железной, но и не каменной, на паре почтовых лошадей, ехал молоденький мичман. Мичманская одежда с иголочки плохо его грела. Молоденький мичман жался в санях. Ямщик из Зимогорского Яма (дело было в Новгородской губернии) поглядел на небо и в утешение продрогшему до костей моряку указал на пасмурневшее небо — верный признак перемены к теплу.
— Замолаживает! — сказал он.
По-русски сказано, а мичману слово ямщика не вразумелось.
— Как замолаживает? — спросил он.
Ямщик объяснил значение незнакомого мичману слова. А тот, несмотря на мороз, выхватывает из кармана записную книжку и окоченевшими от холода руками пишет:
«Замолаживать — иначе пасмурнеть — в Новгородской губернии значит заволакиваться тучками, говоря о небе, клониться к ненастью…» Эти строки, написанные на морозе в 1819 году (они сохранились у Даля), были зародышем того колоссального труда, который учёному миру известен под названием Толкового словаря живого великорусского языка».
История классическая в том числе и тем, что демонстрирует, каким образом Даль собирал свой знаменитый Словарь — труд всей жизни. «Замолаживает» в нём — слово №1. А записные книжки или «тетради» - постоянный спутник всей последующей жизни великого лексикографа. Без них он не выходил из дома, без них дня не проводил, чтобы не записать вновь «открытые» слова и выражения.
Биограф Порудоминский пишет: «Даль присматривается к ремеслам, в уме примеряет их к своим рукам — у него дар «зацеплять» знанья. Но «зацеплять» слова у него тоже дар, потому он и приходит, не может сюда не приходить (ремесло и слово накрепко связаны даже звучанием своим: реме сло — слово), ремесло, дело, рождает слова; человек творит слова, действуя, — «слово-то ряд делу». Слова, прибаутки, пословицы мечутся по мастерской, прорываясь сквозь гул, треск, скрежет, — слова токарей, канатчиков, смолокуров: вот ведь, оказывается, смолу курят, гонят, сидят ; «смолой» в Тверской губернии, а на севере «смолиной» называют дерево смолистое для сидки смолы; «смолянка» же — и бочка из-под смолы, и корчага, в которой сидят деготь, и еловая кадушка, и биток, бабка, «налитая за недостатком свинцу смолой», и (повеселился шутник Даль, приписал) «воспитанница Смольного монастыря».
Вспомним, что дар «зацеплять» знания — это у Даля от матери, которая всегда говорила детям: «Надо зацеплять всякое знанье, какое встретится на пути; никак нельзя сказать вперед, что в жизни пригодится». Юному мичману это не просто пригодилось, а стало делом всей жизни. На момент «замолаживания» парню было всего 17 лет и 4 месяца от роду. А он уже понял своё предназначение.
«Плывучи морем, бойся берега»
Николаев — город-судостроитель у слияния Ингула и Южного Буга. «Птенец гнезда Потёмкинского». Глубины здесь достаточные для строительства судов любого класса (11,5 м). Светлейший название ему дал в честь святого Николая Мирликийского (Николы-Зимнего), в день празднования которого князь достиг своей главной победы — взятия могучей крепости Очаков (6 декабря 1788 года). Первым же кораблём, спущенным на здешней «новозаводской верфи на Ингуле» стал 46-пушечный фрегат «Святой Николай».
Можно сказать, что его «одноклассником» стал 44-пушечный фрегат «Флора», спущенный на воду в Николаеве 7 мая 1816 года, первым командиром которого стал капитан-лейтенант Фаддей Беллинсгаузен. Через три года он ушёл в великую полярную экспедицию и открыл Антарктиду, а на «Флору» в это время пришёл служить 17-летний мичман Даль.
Усвоенная в корпусе привычка осталась, и вскоре мир увидел «Записки, ведённые идучи с эскадрою на 44-х пушечном фрегате „Флоре“» с 1 июня по 1 сентября 1820 года в плавании по Чёрному морю». Даль продолжил литературно оформлять свою военную жизнь. Не вычурно, бесхитростно, хорошим и ярким русским языком.
«Июля восемнадцатого числа 1820 года. Ещё черти на кулачки не бились, как мы были уже в Анкермане. Мы провели день очень весело, ходили много, почти до Чёрной деревни, но охота наша была не весьма удачна: пара голубей диких, пара горлинок да полдюжины скворцов, на зайца же у меня ружьё осеклось. Местоположение прекрасно: всё горы, скалы, леса, башни, пещеры, речки; взору беспрестанно представляется что-нибудь новое...».
Даль не ограничивался дневниковыми заметками. Он пробовал себя ещё и в драматургии. Перу мичмана принадлежат написанные в 1821-22 годах пьесы «Невеста в мешке, или Билет в Казань» и «Медведь в маскараде».
Однако, литературный пыл у моряка мгновенно пропадал, когда начиналась корабельная качка. Под Сухум-кале «Флора» угодила в 10-балльный шторм, и экипаж уже не чаял своего спасения. Литератор света белого не видел и только успевал травить за борт. Уж тут ему было не до восторгов пиитических. Опытные матросы советовали ему поесть ил с якоря — утверждали, что помогает от морской болезни.
И всё же беда обошла «Флору» стороной, оставшийся без мачт и такелажа фрегат выкарабкался, а юный мичман уже совсем по-другому смотрел на мир — с точки зрения «крещения водой». Чуть позже, возблагодарив покровителя моряков Николу-угодника (не даром служил в Николаеве) за усмирение урагана, Даль напишет о себе в лице главного героя литературного мичмана Смарагда Поцелуева: «Смарагд вступил на „Благодатный“ молодым по опыту жизни мичманом, а сошел старым, опытным, бывалым лейтенантом, который приобрел себе уже имя, славу отличного моряка, приобрел вес и значение между товарищами, общее уважение между младшими, старшими и равными, как человек умный, сведущий, добрый и вполне благоразумный. Он научился уважать себя самого; а без этого, хоть и выйдешь в люди, а человеком быть нельзя».
И тем не менее, морская болезнь или «дурнота» не отпускала Даля. Сослуживцы уже рекомендовали ему испросить отставку. Тот и сам об этом стал подумывать, записав в дневнике: «Не только не приносить ни малейшей пользы отечеству и службе, но, напротив того, быть в тягость себе и другим. Неприятная, сердце оскорбляющая мысль — надобно ждать облегчения от времени (если это возможно) или искать другую дорогу».
Но где именно искать эту «другую» дорогу, Даль ещё не понимал. Возможно, она пролегала в модной тогда литературе — многие офицеры «грешили стишатами», почти все вели дневники. Сам мичман относился к этому творчеству с похвальным скепсисом, замечая о себе: «он писал стишки, несмотря на недавнее свое упражнение в искусстве этом и малую опытность, довольно складно и свободно, даже нередко наобум, вдруг, но — гений его был слабосилен; это была обыкновенно одна только вспышка, и начатое стихотворение оставалось недоконченным». К примеру, в его ранней «исторической поеме» под зычным названием «Вадим» есть такие строки:
Все померкло, все умолкло,
Всюду мрак и тишина,
В сон погружены глубокий
Жители подлунных стран.
Или строки, которые старец Гостомысл адресует смутьяну Вадиму:
Будем жить благополучно
Здесь в пустыне, здесь в лесу,
Я люблю тебя как сына,
Люби ты мя как отца!
С рифмами у морехода совсем беда, но прозвище «сочинитель» от сослуживцев было лестно Далю. К тому же этим был гарантирован успех у дам, которые также почти все вели личные «альбомы», куда записывали понравившиеся поэтические строфы. Холостому мичману блеснуть стихосложением в дамском обществе было весьма кстати. Французская мода не отпускала российский свет.
Интересный факт. Когда Даль «крестил по морю» (крейсировал) на «Флоре» и заходил в Одессу, он именно там от приятеля мичмана Ефима Зайцевского впервые услышал о том, что здесь декламирует свои стихи некий молодой пиит Александр Пушкин, кое-как исправлявший службу в канцелярии генерал-губернатора Новороссии графа Михаила Воронцова. Зайцевский, показывая Пушкина, сдвигал брови, закатывал глаза и читал без ударений и повышения голоса. Сами стихи у Даля не отложились, но «артиллерийская» фамилия запала в душу. В будущем судьба не раз сведёт двух гениев.
И всё же именно на «стишатах» юный Даль и погорел. В мальчишеском азарте подзабылся и тиснул эпиграммку на того, на кого при его положении уж точно не надо было. Ещё один интересный факт - с Пушкином в это время вышла подобная же история — с эпиграммой на самого Воронцова.
«Суждённый в сочинении пасквилей»
Военный губернатор Севастополя и Николаева, главнокомандующий Черноморским флотом вице-адмирал Алексей Грейг (шотландец по происхождению) был скуп на эмоции, но уж если его куда заносило — то вокруг всё кипело от шекспировских страстей. Прошедший многие войны и походы к 45 годам Грейг семьёй так и не обзавёлся, так как в море бывал чаще, чем на суше. Тем не менее, суровому морскому волку ничто человеческое оказалось не чуждо. В том числе и грешное. В этой роли в 1820 году для Грейга выступила 20-летняя могилёвская негоциантка Лия Сталинская, обладавшая, кроме чисто дамских достоинств, ещё и завидной пробивной способностью. Она доставила в Николаев партию корабельного леса и для его продажи решительно добилась аудиенции у главкома флота. Стойкий шотландец порыв оценил и покорился без единого выстрела.
И всё бы ничего, «златой век Екатерины» ещё и не такое демонстрировал. Но у пани Сталинской были ряд существенных недостатков. Во-первых, водиться с дамами без всякого звания считалось предосудительным для заслуженного адмирала, кавалера и государственного чиновника 3-го класса (что приравнивалось к чину тайного советника). Во-вторых, отечественная аристократия вообще чуралась торговцев, как людей с запятнанной репутацией, а пани была дочерью трактирщика. В-третьих же, и самое главное, пани была иудейкой, хоть и прошедшая через неудачный брак с польским капитаном Кульчинским. При этом выдавала себя за польку. Мемуарист Филипп Вигель писал: «В её наружности не было ничего еврейского. Кокетством и смелостью манер она скорее походила на мелкопоместных польских панянок: так же, как они, не знала иностранных языков, а с польским выговором хорошо и умело выражалась по-русски».
И тоже не катастрофа. Пётр Великий второй раз замуж взял девицу с неоднозначной репутацией. Но пани Сталинская — не Марта Скавронская. Торговлей она не собиралась ограничиваться. С этого момент Черноморским флотом командовала уже прекрасная иудейка, а многие административные решения вице-адмирала зависели от её благорасположения или просто дурного настроения.
Во флотских кругах и особенно в светских салонах адмиральские шалости вызвали вполне объяснимый ажиотаж. Салонное бурление дошло до Петербурга. Мемуарист Константин Фишер в своих «Записках сенатора» утверждал, что «государь просил князя (врио комфлота в 1820 году Александра Меншикова — прим. авт.) постараться разлучить его с этой женщиной, и князь, изъявляя сомнение, что успеет в этом, повторял, что это несчастное для частной жизни Грейга обстоятельство не может ни в каком случае иметь влияние на дела службы, для которых считал Грейга незаменимым».
Зато пускаться во все тяжкие шутки и сплетни на сей счёт никому в свете открыто не возбранялось. Даже приветствовалось. Особенно молодым, жаждущим признания мичманам. Вот мичман Даль под именем преподавателя итальянского языка Николаевского штурманского училища, губернского секретаря Александра Данжело Мараки и тиснул стишок под названием «С дозволения начальства», взорвавший местное общество.
«С дозволения начальства»
Профессор Мараки сим объявляет,
Что он бесподобный содержит трактир,
Причем всенароднейше напоминает
Он сброду, носящему флотский мундир,
Что тёща его есть давно уж подруга
Той польки, что годика три назад
Приехала, взявши какой-то подряд.
Затем он советует жителям Буга
Как можно почаще его навещать,
Иначе, он всем, что есть свято, клянётся,
Подрядчица скоро до них доберется.
Стихотворение было безумно популярно. Его переписывали из альбома в альбом, оно ходило по рукам, его зачитывали в салонах, развешивали на столбах по Николаеву. Историк флота Феодосий Веселаго замечал в своём «Общем морском списке»: «Это было собственно юношеское, шутливое, хотя и резкое стихотворение, но имевшее важное местное значение, по положению лиц, к которым оно относилось». Естественно, «пасквиль» дошёл и до самого Грейга, который взбеленился не на шутку. Приказал полицмейстеру Павлу Фёдорову весной 1823 года «по случаю падавшего сильного подозрения в составлении оного пасквиля 28-го флотского экипажа на мичмана Даля 1-го» провести у него обыск.
Понимавший, в чём дело полицмейстер при досмотре особенно не усердствовал, но одно его присутствие в доме вывело из себя матушку мичмана — пылкую французскую гугенотку Юлию Фрайтаг (отец умер за два года до этого). Взбешённая тем, что полицейские роются в её сундуках с бельём, мадам Даль пнула ногой ящик со старой обувью: «Вот тут ещё не искали».
Как на грех полицмейстер не смутился, ящик открыл и...обнаружил там второй пасквиль:
«Без дозволения начальства. Антикритика»
Дурак, как Мараки над ним забавлялся,
Марая Мараку, он сам замарался
На всех, как Мараки пасквили писать.
Ума хоть не станет, бумаги читать.
Та полька – не полька, а Лейка-жидовка,
Сатирик в герольдии знать не служил:
Сестра её, мать – такие торговки.
Подрядами ставят, чем Бог наградил.
В таком-то местечке меня уверяли.
Что Лейку прогнали и высекли там,
Я право же, верю, из зависти лгали:
Наш битого мяса не любит и сам!
Отпираться было бесполезно. Даль отпирался как мог. Полицмейстер Фёдоров докладывал: «Николаевский полицмейстер Фёдоров отозвался, что он не находит надобности объясняться вместо подсудимого тем более, что г. мичман Даль (как может припомнить), бывши в присутствии на другой день по взятии в доме пасквильных листов, не открыл ему до кого относились ругательства, в “Антикритике” его написанные». И тем не менее, Грейг потребовал ни много, ни мало военного суда над мичманом. По решению Комиссии военного суда под председательством вице-адмирала Николая Языкова (бывший до Грейга главком флота), Даль за составление пасквилей был разжалован в матросы на 6 месяцев с годовым заключением на гауптвахте. Однако, осуждённый подал кассацию, и высшая инстанция посчитала этот приговор слишком суровым. В служебном формуляре Даля об этом происшествии сделана запись: «Был за сочинение пасквилей и по решению Морского Аудиториатского Департамента вменено в штраф бытие его под судом и долговременный арест, под коим состоял с сентября месяца 1823 по 12 апреля 1824 года».
Естественно, что после этого служить на Чёрном море у освобождённого из-под стражи «пасквилотворца» возможности не было. Грейг не простил ему прегрешения до конца жизни (сам адмирал тайно обвенчался с пани Сталинской в 1827 году). Пришлось Далю переводится на Балтику, а затем и вовсе испросить отставку с 1 января 1826 года. В формуляре об увольнении говорилось: «…уволить, согласно прошению, за болезнью, в отставку, с мундирным полукафтаном».
В своей автобиографии, написанной через 18 лет после этого события, Даль несколько неуклюже оправдывался: «В Николаеве написал я не пасквиль, а шесть или восемь стишков, относившихся до тамошних городских властей; но тут не было ни одного имени, никто не был назван, и стихи ни в коем смысле не касались правительства. Около того же времени явился пасквиль на некоторые лица в городе, пасквиль, который я по сию пору не читал. Главный местный начальник предал меня военному суду, требуя моего сознания в сочинении и распространении этого пасквиля, тогда как я увидал его в первый раз на столе военного суда. Дело тянулось с лишком год, не было никакой возможности изобличить меня в деле, вовсе для меня чуждом, и несмотря ни на что, я был. Этот второй пасквиль написан был на жившую в доме адмирала Алексея Самуиловича Грейга, близкую к нему личность, наконец обвинен, без всяких доказательств, и приговорен к лишению чинов. Прибегая к единственному пути спасения, предоставленному в таком случае законом, я подал на высочайшее государя императора имя просьбу с объяснением всех обстоятельств дела. Вследствие просьбы этой, несмотря на силу главного морского начальника и моё пред ним ничтожество, генерал-аудиториат меня защитил: мне возвращён был чин лейтенанта, со старшинством противу товарищей, и сам я переведён на Балтийский флот. Не хочу оправдываться в проступке своем, но смею думать, что я пострадал за него довольно, и что это для молодого человека, едва только оставившего корпус, есть достойная наказания и забвения шалость».
Лукавил «пасквилетворец» и сочинитель — до конца так и не признал своей вины. Но его судьба лежала уже в иных сферах.
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы.
