И не куда-нибудь, а в столицу, с повышением в чине, на работу в Министерство уделов. Там он поставил на профессиональный поток работу по собиранию своего бессмертного Словаря.
«Несносно честный и правдивый»
В одном из дореволюционных биографических очерков один из членов Оренбургской учёной комиссии, оценивая труды Даля, утверждал: «Таким образом, в Оренбурге Даль является перед нами не только... чиновником и плодовитым писателем, но еще филологом, этнографом, археологом, историком, статистиком, ботаником и натуралистом... Исследователи Оренбургского края до сих пор пользуются трудами Даля как первоисточником…».
Однако, оренбургский период жизни подходил к концу. После неудачного Хивинского похода перед генерал-губернатором Василием Перовским маячил призрак скорой отставки. Замаячил он и перед его ближайшей командой.
Тем не менее благодетель Перовский своего чиновника особых поручений не оставил, а «передал по наследству» брату Льву, занимавшему на тот момент пост товарища министра уделов. Приехавший погостить к брату Лев Перовский предложил Далю должность такого же чиновника, но при своём ведомстве. 22 июля 1841 года уже сам Василий Перовский пишет министру внутренних дел графу Александру Строганову: «Г. товарищ министра уделов при свидании со мной лично изъявил желание на перемещение в ведение Департамента уделов служащего при мне коллежского советника Даля согласно с его о том просьбою. Так как коллежский советник Даль причислен по вверенному Вам министерству, то я счел нужным довести об этом до сведения Вашего сиятельства и покорнейше просить Вашего, милостивый государь, уведомления, не изволите ли находить каких-либо препятствий к перемещению чиновника Даля в ведомство Департамента уделов».
Строганов не возражал, и 21 сентября Даль получил новое назначение сначала секретарём и чиновником особых поручений при Льве Перовском, а затем начальником Особенной канцелярии в МВД и казённую квартиру близ Александринского театра. В доме, где жил сам Лев Перовский, совмещавший после отставки Строганова должности министра и уделов, и внутренних дел.
Этот штрих особенно показателен. Перовский не просто взял Даля на службу, а сделал его своим доверенным лицом. Выполнявшим особые обязанности и возглавлявшим Особую канцелярию.
Бывший сотрудник МВД и биограф Даля писатель Павел Мельников-Печерский писал: «В этом человеке Лев Алексеевич Перовский нашёл не только неутомимого сотрудника, посвященного им во все тайны государственной деятельности, но и преданного друга. Когда в последствии Даль удалился из Петербурга, граф Перовский, вполне чувствуя столь важную потерю, писал ему однажды в Нижний: «После вас я без рук».
Именно датчанин разрабатывал его сиятельству девиз для герба новоиспечённого (3 апреля 1849 года) графа Льва Перовского — орёл, лев и единорог на чёрно-золотом щите с надписью «Не слыть, а быть».
О нём говорили в министерских кругах: «Даль был, бесспорно, первый человек в министерстве (товарища своего, Ивана Григорьевича Синявина, Перовский не жаловал) и по безусловному доверию министра, и по безупречной нравственности, и по хорошей известности в мире общественности, науки, литературы».
В столицу вернулся уже маститый литератор и заслуженный администратор. С чином статского советника, орденами св. Анны, св. Владимира 3-й степени, св. Станислава 2-й степени, 1-й тысячей десятин земли, пожалованной за службу в Оренбургской губернии, и пр. Научившийся на Оренбуржье так выполнять особые поручения, что в «бунташной» Степи позабыли о волнениях, а в Петербурге о нареканиях в адрес губернатора.
Владимир Порудоминский рассказывает: «Даль занимался в министерстве особо важными делами, исполнял (как сказало в формуляре) «особо возложенные на него поручения», управлял Особенной канцелярией (про которую даже в формуляре не сказано) — такая особость еще больше весу придает, все равно что лишний чин; одним словом, Даль считался «правой рукой» министра, и многие люди, пожилые — с одышкой и тяжелой походкой, и юноши — с легким дыханием и легким шагом, исполненным надежд, всходили, взбирались, взлетали на высоту девяноста ступеней; «искатели мест и наград», говорит о них мемуарист и добавляет, что Даль «всегда был для них невидимкой». Он не любил протекцию: «протежировать — покровительствовать, заступничать, держать любимцем» и, самое главное, «давать ход не по заслугам». В столице о нем говаривали: «Несносно честный и правдивый»».
На поток
Павел Мельников-Печерский подчёркивал, что Лев Перовский прекрасно разбирался в людях и умел подбирать себе подчинённых. «Всякий, кто знал Министерство Внутренних Дел во времена Перовского, вполне согласится, что он имел редкую способность выбирать людей. В его время на низшие даже должности в министерстве определяемы были не иначе как кончившие курс в университетах и других высших учебных заведениях. В то время как в других ведомствах недоброжелательно смотрели на чиновников, кроме службы занимавшихся наукою и литературой, когда за повести отправляли на службу в Вятку, а иной раз и подальше, Перовский любил окружать себя пишущими людьми, сознавал и открыто высказывал, что каждому истинно просвещённому министру так поступать необходимо. Без просьб, без ходатайств переводил он молодых людей, заявивших чем-нибудь себя в науке или литературе, из губерний в министерство, назначая их на места, которых тщетно добивались кандидаты с сильными протекциями”.
У Перовского нашли себе должности по интересам профессора университета, археологи, статистики, этнографы, ориенталисты, картографы, литераторы. К примеру, здесь работали молодые прозаики Иван Тургенев, Иван Аксаков, Юрий Самарин, Алексей Константинович Толстой, Михаил Лонгинов, будущие члены Российского Географического Общества Яков Ханыков, Пётр Валуев, Константин Грот, Николай Милютин, Александр Гирс и др.
Это было совсем непросто, ибо с июня 1824 года действовал установленный императором Александром I запрет находящимся на службе чиновникам издавать в свет любые сочинения, «заключающие что-либо касающееся до внешних или внутренних отношений Российского государства, без дозволения своих начальств». То есть, литераторам предстояло ещё до официальной цензуры завизировать свои творения у собственного начальника. А у Даля в 1846 году вышло четырёхтомное издание «Повестей, сказок и рассказов Казака Луганского». То есть, Перовский был вполне лоялен к литературным изыскам некоторых своих подчинённых.
Впрочем, как и многие царедворцы и военные, Перовский был достаточно косноязычен и не мог внятно формулировать то, что хотел сказать. Вице-директор департамента исполнительной полиции Валериан Сафонович вспоминал, что министр Перовский обладал существенным недостатком: он плохо умел выражать собственные мысли. Порой он ронял подчиненным «несколько слов, которых смысл надобно было отгадывать».
В этом смысле литературное дарование Даля приобрело для его начальника особую ценность. Лексикограф готовил и редактировал всеподданнейшие доклады, отчеты, записки, переписку с другими министерствами и ведомствами. «С 8 часов утра до поздней ночи он постоянно был призываем по звонку, нередко с 4-го этажа, где была его квартира, во 2-й, где жил министр», — вспоминал сослуживец Даля Александр Шумахер. - Весьма невзрачный чиновник, с короткими брюками, в куцем вицмундире, и с лицом, похожим на перечницу».
Это особенно стало актуально с 1842 года, когда Даль был назначен начальником «Особенной канцелярией» министра внутренних дел, в которую Перовский передавал различные дела, «по которым желал иметь доклады, записки, отношения, писанные большим знатоком тонкостей русского языка». Даль для министра стал настолько незаменим, что через него проходили все важнейшие документы, требовавшие «личного ближайшего наблюдения» главы ведомства.
Мельников-Печерский пишет, что во время работы в МВД Даль «составил действующий доныне устав губернских правлений, принимал деятельное участие в делах по устройству бедных дворян и об улучшении быта помещичьих крестьян, составлял карантинные правила… Под редакцией Даля составлялись ежегодные всеподданнейшие отчеты по министерству, всеподданнейшие доклады и все записки, предназначаемые для внесения в Государственный совет и Комитет министров».
Другой подчинённый Даля, писатель, переводчик Шекспира Василий Лазаревский утверждал, что «Даль был, бесспорно, первый человек в Министерстве, и по безусловному доверию министра, и по безупречной нравственности, и по хорошей известности в мире общественности, науки, литературы».
Но и датчанин был не простак «с перечным лицом». Новая должность — новые возможности. И Даль их по максимуму использовал на пользу делу всей своей жизни.
Как чиновник Особенной канцелярии, а с сентября 1845 года и один из основателей Русского географического общества Даль имел право обращаться напрямую к подчинённым по всей Империи. Понимая, что в одиночку, даже будучи семи пядей во лбу, гигантский труд составления Словаря ему не осилить, Даль составил анкету - «Этнографический циркуляр», руководство для описания «местных обрядов, поверий, рода жизни, семейного и домашнего быта простолюдина, пословицы, поговорки, присловия, похвалки, присказки, прибаутки, байки, побасенки, притчи, сказки, были, предания, загадки, скороговорки, причитания, песни, думы...простолюдинов язык в выражениях своих, оборотах, слоге, складе и в словах». Теперь за Даля-одиночку работала огромная государева машина — бюрократический аппарат, который не мог игнорировать распоряжения прямого начальства.
И со всей страны в Петербург хлынул поток нужной информации с мест, собранных более или менее добросовестными чиновниками. Особенная канцелярия превратилась в настоящую фабрику сбора отечественного фольклора.
«…Служебные часы Даль посвящал обыкновенно своим филологическим занятиям, — рассказывал Лазаревский. — …В моё время он получал большие посылки местных слов, образчиков местного говора и т. п…Всё это списывалось в канцелярии в азбучном порядке, на лентах, ленты нанизывались на нитки, укладывались в картонки по губерниям, по говорам. Были полосы, что все писцы занимались этим исключительно, да ещё перепискою сказок, пословиц, поверий и т. п., которые доставлялись Далю во множестве отовсюду».
Григорович вспоминал: «Пользуясь своим положением, он рассылал циркуляры ко всем должностным лицам внутри России, поручая им собирать и доставлять ему местные черты нравов, песни, поговорки и проч. Он охотно давал мне возможность пользоваться таким материалом у себя на дому; он сажал меня в кабинете, и я по целым часам переписывал всё, что казалось мне особенно характерным».
Впрочем, далеко не все подпадали под обаяние Даля. Как, к примеру, молодой Иван Тургенев. Он жаловался своему другу Павлу Анненкову на то, что «начальник его принадлежал к числу прямолинейных особ, которые требуют строгой аккуратности в исполнении обязанностей и уважения не только к своим служебным требованиям, но и к своим капризам».
И тем не менее, «фабрика» Даля быстро набрала популярность и распространилась на влиятельные СМИ Империи. В сборе фольклора и рассылке циркуляра участвовало Русское географическое общество, журнал «Отечественные записки», призывавшие читателей «в общем деле и снести хотя по лепте с брата, отчего можно бы не только разжиться убогому, но и десятерицею разбогатеть богатому». Журнал «Москвитянин» специально выделил место для статей по этнографии, отправляя Далю всё, что поступало по этому разделу. Подключилось и Общество любителей российской словесности.
Владимир Порудоминский пишет: «Среди корреспондентов («доброхотных дателей») Даля были люди и известные, вроде Лажечникова, князя В. Одоевского, Погодина, Анны Зонтаг или морского офицера Кузмищева (служба забрасывала его в крайние точки нашего отечества, отовсюду он посылал Далю слова и песни и надеялся радостно: «Вы… откроете нам такое богатство, которое мы у себя едва ли подозревали»); были среди «дателей» и люди неизвестные — «без подносчиков палаты не строятся». В сороковые годы Даль благодарил многих через «Отечественные записки», просил «удостаивать его и впредь присылкою заметок разного рода, клонящихся к народному быту и языку», но в «Напутном слове», предпосланном «Толковому словарю», благодарит сразу всех сообщивших сборники слов, заметки, объяснения и запасы: «Назвать я мог бы только немногих, упустив в свое время записывать, для памяти, что и от кого получено. Из сотни имен я теперь не мог бы вспомнить и десятка… Надеюсь, что такое упущение с моей стороны никого не заставит пожалеть о сделанном добром деле».
Простой солдат Сафонов, увлекшись эдакой затеей, лично приносил Далю ворохами записанные сказки, от чего получил от датчанина прозвище «мой сказочник».
По мере сбора фольклора для Словаря Даль времени зря не терял - выпустил свой четырёхтомник сказок и уникальное исследование «О поверьях, суеверьях и предрассудках русского народа». Это интереснейший труд о традиционных верованиях и суевериях, начиная с Древней Руси — частица нашего культурного кода.
«Если и смотреть на поверья народа, вообще, как на суеверие, то они не менее того заслуживают нашего внимания, как значительная частица народной жизни; это путы, кои, человек надел на себя — по своей ли вине, или по необходимости, по большому уму, или по глупости, — но в коих он должен жить и умереть, если не может стряхнуть их и быть свободным. Но где и когда можно или должно сделать то или другое, — этого нельзя определить, не разобрав во всей подробности смысла, источника, значения и силы каждого поверья. И самому глупому и вредному суеверию нельзя противодействовать, если не знаешь его и не знаком с духом и с бытом народа».
Даль разделял русские поверья на шесть разрядов. Первый являлся пережитком язычества. «Они держатся потому только, что привычка обращается в природу, а отмена старого обычая всегда и везде встречала сопротивление. Сюда же можно причислить все поверья русского баснословия, которое, по всей вероятности, в связи с отдаленными временами язычества”.
Второй был придуман умышленно, чтобы «заставить малого и глупого, окольным путем, делать или не делать того, чего от него прямым путем добиться было бы гораздо труднее”.
Третий и вовсе является «опытной мудростью народа, а потому знать их и сообразоваться с ними полезно”.
Четвёртый объяснял общие законы природы, “основанные также в сущности своей, на явлениях естественных, но обратившиеся в нелепость по бессмысленному их применению к частным случаям”.
Пятый был обычной народной поэзией, которая, будучи принята за наличную монету, обращается в суеверие.
В шестом Даль сам не очень разобрался, объявив его повериями, «в коих мы не можем добиться никакого смысла...С другой стороны, может быть, некоторые бессмысленные поверья изобретены были также и с тою только целью, чтобы, пользуясь легковерием других, жить на чужой счет. Этого разряда поверья можно бы назвать мошенническими”.
Так и ушли в литературу далевские лешие и домовые, кликуши, привидения, оборотни, знахари, русалки и ведьмы, порчи и заговоры, приметы и гадания.
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы.
