Оренбург также стал рубежным пунктом для трагического завершения истории первой семьи Далей и счастливого — для начала второй.
«Во глубину азиятских степей»
Осенью 1832 года и уж тем более зимой после знакомства с поэтом Пушкиным военный лекарь Даль пришёл к окончательному выводу, что на медицине (как и ранее на морской службе) нужно ставить крест. Его работа в Санкт-Петербургском первом военно-сухопутном госпитале со старшим доктором Петром Флорио категорически не ладилась. Общего языка они не находили. Претензии русского датчанина к своему начальству (итальянцу по происхождению) и неблагополучному состоянию работы госпиталя лишь росли и грозили вылиться в грандиозный скандал. Ни одной из сторон этого не было нужно. Поэтому Далю не препятствовали со службы «уйти по-тихому».
Но куда уходить? Литература — барышня капризная. Прокормить она не может. Это нужно быть Пушкиным, чтобы уметь как следует себя продавать или Булгариным, чтобы иметь возможность себя печатать.
Оставаться просто литератором Далем или сказочником Казаком Луганским в России начала 30-х годов XIX века может быть и было почётно, но совершенно непрактично. Тем более, что 32-летний отставной лейтенант, наконец, созрел для женитьбы на Юлии Егоровне Андре, внучке преподавателя старейшей столичной Петришуле (образованная при Петре Первом школа при лютеранском приходе Петра и Павла) Йохана Готтлоба Хауптфогеля, с которой познакомился на вечере своего приятеля поэта Николая Языкова.
Знавшая её самарская дворянка Евгения Воронина описывала так: «Мила как нельзя более, миньятюрная, голосок тоненький, звонкий; ну, точно колибри…»
В то же время звонкий голосок неважно изъяснялся по-русски. Дочь Даля Екатерина впоследствии вспоминала, что «Юлия Егоровна вместо простокваши говорила «одна горшка со кислой молокой», но этот недостаток скрадывается тем, что тогда в доме отца был ещё в ходу почти только один немецкий язык».
Тем не менее, на этот звонкий голосок и потянулся датский лекарь-сказочник.
Однако, даже внучку учителя могли отдать только за социально адаптированного человека, не за безработного, бесперспективного уже немолодого отставника, не имевшего собственной крыши над головой.
Далю срочно понадобилось надёжное, по возможности, престижное, доходное место. Совсем необязательно в дорогой для жизни столице.
Здесь ему, вероятнее всего, помогли первые, пока ещё робкие и тонюсенькие литературные связи. Прежде всего, участие его доброго ангела поэта Василия Жуковского. Именно в кругу воспитателя наследника престола вращались многие видные деятели империи. К примеру, бывший глава «Общества любомудров» писатель и философ, князь Владимир Одоевский. Или «сиятельные бастарды» Перовские — братья Алексей, Лев и Василий, плоды неистовой страсти могущественного графа Алексея Разумовского (сына последнего гетмана Запорожской Сечи графа Кирилла Разумовского) к мещанке Марии Соболевской (фамилия Перовские — от подмосковного села Перово). Со старшим из братьев Алексеем, писавшим под псевдонимом Антоний Погорельский, у Даля были общие интересы. Создателю культовой сказки «Чёрная курица, или Подземные жители», считающейся первым авторским произведением для детей на русском языке, было о чём поговорить со сказочником Казаком Луганским. Скорее всего, от Алексея и был перекинут мостик к младшему из братьев Василию, получившему назначение военным губернатором в Оренбург и командиром Отдельного оренбургского корпуса.
38-летнему генерал-майору Перовскому предстояло на новом месте решать серьёзные и деликатные задачи. Выяснить (без излишнего генеральского дуболомства) причины недовольства и даже «бунташных» настроений башкир и оренбургских казаков, разбираться с казахскими междуусобицами, отстаивать торговые интересы империи в Средней Азии, защищать караванные пути на Хиву, Бухару и Коканд. Тут нужен в первую очередь не военный, а владевший языками дипломат. Так сказать, для особых поручений. Таковым как раз и был отставной военный лекарь Даль. Да и иметь подле себя опытного хирурга Перовскому тоже было кстати.
Вот и внял Перовский мудрым советам близких ему людей, пригласив в мае 1833 года русского датчанина на должность чиновника особых поручений при оренбургском военном губернаторе с повышением в гражданском чине. В служебном формуляре это отмечено так: «О переименовании доктора Даля в коллежские асессоры» (эквивалент пехотного майора).
Сам Даль называл приглашение в Оренбург обретением куска хлеба, но по факту это стало билетом к горячему сердцу Юлии Андре и расположению к лекарю-сказочнику семьи будущей мадам Даль. «Кусок хлеба» выглядел таким образом: в госпитале Даль получал 700 рублей в год, в Оренбурге ему посулили жалование сразу 1500 рублей.
«Предполагаю употребить Вас по разным делам внутри вверенного мне края»
Медовый месяц в столице начался в последних числах июня, а 3 июля свежеиспечённая чета Далей уже катила на карандасе (в толковом словаре определяется, как «долгуша, повозка разного вида на долгих, зыбких дрогах») по московскому тракту в далёкий казачий край. «Чем дальше от столиц наших на юг и на восток, тем простор становится шире, и еще много, много видится тут умственного впереди... Катишься по природному хрящу полотна, не устлана дорога золотом. Оглядываешься на частые дубравы, на пологие зелёные скаты, на крутые берега, на дальние тёмные горы, на седой придорожный ковыль, на стерлитамацкие меловые горы, на синее плёсо Белой, мелькнувшее внезапно с темени взлобка... Так и я скакал когда-то, и коренной обитатель этой дикой, обильной стороны, башкир, поматывал кнутиком и тянул, уныло завывая, тоскливую песню свою, — радостно строчил сказочник в своём дорожном дневнике. — Здравствуй, трижды зачатая, единожды рождённая твердыня, русский город: век стоять тебе покровом и оплотом и ширить могучие крылья свои!»
«Трижды зачатым» был Оренбург, который дважды переносили с места на место. Руководитель Оренбургской экспедиции Иван Кирилов 31 августа 1735 года заложил крепость у слияния рек Орь и Яик для защиты казахских племён Младшего жуза. Через 6 лет сменивший его Василий Татищев, определив, что место крайне неудачно расположено и затапливается весенним половодьем, распорядился перенести цитадель ниже по течению Яика на Красную гору.
Ещё через два года очередной начальник экспедиции Иван Неплюев, заявив, что теперь крепость далека от реки, в третий раз перенёс её уже на место Бёрдской слободы. На этот раз Оренбург завершил своё путешествие по Великой степи. Место вышло тоже не ахти.
В своей повести «Бикей и Мауляна» Даль отмечал: «...бедный Оренбург, перенесённый с места на место до трёх раз, судьбы своей не миновал: он наконец-таки расположился в безлесой и голой пустыне».
Однако, сидеть в «голой пустыне» Далю не пришлось. Сходу взявшийся за дело Перовский перед своим отъездом в казачий Уральск 17 августа направил своему чиновнику особых поручений следующее предписание: «Предполагая употребить вас по разным делам внутри вверенного мне края и желая, чтобы вы не упускали случая ознакомиться со всеми подробностями его, предлагаю вам по поводу отбытия моего на линию отправиться на первый раз в землю уральских казаков, где имеете по соображениям личного моего с вами объяснения обратить внимание на всё, относящееся до земли сей и её управления, а особенно в отношении тех обстоятельств, на кои я уже имел случай обратить внимание ваше».
Далю предстояло объездить Нижнеуральскую линию, изучая проблемы казаков и определяя пути их решения. Пообщаться с войсковым атаманом, полковником Василием Покотиловым и офицерами. Так сказать, со своей чиновной колокольни. Без пускания степной пыли в глаза. Особые поручения давали ему эту возможность.
Даль тоже взялся за дело прилежно и с особой тщательностью. Проехал 2,5 тысячи вёрст от Чернореченской до Нижне-Озёрной крепости, от Уральска до Гурьева, от внутренней Букеевской киргизской орды до Александрова Гая. Спустя месяц, 21 сентября он уже рапортовал Перовскому: «Объехав по предложению Вашего превосходительства войско уральское и имев уже честь отдать Вам лично отчёт о сей поездке, осмеливаюсь просить покорнейше, дабы следующие мне казённые прогонные деньги за проезд от Оренбурга через Уральск до Гурьева, обратно до крепости Калмыковой, от оной до орды Букеевской, обратно по Узеням на Александров Гай... в Уральск и, наконец, степною дорогою через Илецкий Городок в Оренбург, всего за 2050 верст на три лошади, то есть 307 рублей и 60 копеек, повелено было отколе следует мне выдать».
В письме же Николаю Гречу от 25 сентября 1833 года Даль более подробно излагал свои мысли: «Край Оренбургский для нас важнее и значительнее, чем многие думают; едва ли Кавказ со всеми причудами своими может обещать того, что заповедает восточный склон хребта Уральского, Общего Сырта и прилежащие Уралу степи. Не говоря о том, что Башкирия, т. е. Оренб(ургская) губ(ерния), красуется природою, какой нет нигде более в России, ниже о богатствах неисчерпаемых золотоносного Миаса и множества ему подобных рек и ручейков, кои всё несут из недр кремнистых гор веками в песок истёртые золотые жилы сих каменных исполинов, хочу я намекнуть только на предстоящий торговле нашей огромный переворот через непосредственные сношения и связи с Индиею, и если это сбудется, то нет сомнения, что мы достигнем цели сей не через Кавказ, даже едва ли когда чрез Астрахань, но чрез Киргизские степи».
Греча настолько впечатлил свежий взгляд на неведомый и суровый край, что в «Северной пчеле» он тут же опубликовал эти письма об уральских казаках за подписью Казака Луганского. Из них уважаемая публика узнала: «Они сказывают сами, что пришли и поселились при Иоанне Грозном на Яике, что ныне Урал. Выходцы сии состояли, по общему мнению, из донских выходцев, старообрядцев, кубанских и крымских татар, всего до полусотни, к коим приписались впоследствии заводские и другие вольные и самовольные люди. По уверению же некоторых стариков, прадеды их были ушедшие от опалы Иоанна Грозного стрельцы. Вот почему Заруцкий, начальствовавший некогда над стрелецкою дружиною, искал вместе с Мариною Мнишек у них на Урале убежища».
Столичным жителям, для которых уральцы были вообще неизвестны, Казак Луганский сообщает: «Нынешние казаки, живя в спокойствии и довольствии, представляют проезжему приятную картину порядка, опрятности, достатка, хлебосольства и внимательности к приезжему и какой-то необщей служебной учтивости и почтения, которые в сравнении с неповоротливою обходительностию русских мужичков приятно изумляют путешественника. Со вступления в уральскую землю Вы можете завязать и запечатать кошелёк: никто и отнюдь никогда не попросит на водку, никто на возьмёт платы за съестные припасы, Вам радушно предлагаемые. Русь, современная Алексею Михайловичу, дониконовский быт со всеми странностями, радушием и закоренелыми предрассудками процветает здесь нерушим и неизменен.
Уральцы-христиане суть старообрядцы, между сими ещё множество расколов, придерживаются старины, упорно бород не бреют, но на службе всё разрешается: бороды выбриты, трубки и кисет ходят по рукам».
И то, что особенно интересовало Даля: «У уральца если и нет особого наречия, то по крайней мере свой выговор: он произносит зубные буквы н, д, р, т тверже и острее, почти как англичанин, говорящий по-русски. Отчего это? На целой Руси не слыхать такого произношения, которое здесь особенно у женщин весьма заметно. Нельзя ли где-нибудь у новгородцев откопать решения сей загадки?»
В этих строках уже узнаётся Даль-лексикограф, которого живо интересуют диалекты и наречия, коими в своё время доверху был нагружен попавший в турецкий плен верблюд.
А в этих уже чувствуется Даль-чиновник особых поручений, скрупулёзно вникающий в доверенное ему военным губернатором задание: «Казак, не добывший 400, 500 рублей на Урале, не может существовать, если не имеет особенных источников богатства; он должен идти служить. Зато иногда в несколько минут вытаскивает багром (своим) годовое продовольствие на всю семью свою. Я сказал (он) должен служить, следовательно, не всякий служащий казак обязан идти на службу, и очередь ему не угрожает. Надобно сказать Вам, что такое есть наёмка на службу. Если бы каждый домовитый хозяин, у которого есть богатые стада и иное хозяйство был бы принужден идти служить, то хозяйство его бы расстроилось во время отсутствия его; то же самое, вероятно, случилось бы и с именитым купцом, и со всяким промышленником, а здесь и те, и другие казаки. Если бы, напротив, и всякий неимущий, разорившийся, потерпевший от засухи, пожара, падежа, неудачного рыболовства шёл служить наравне с зажиточным на собственном иждевении и без всякого возмездия, то он явился бы в полк в самом жалком вооружении и обмундировке и покинул бы дома семью свою без подпоры, без пособия. Это бывает с рекрутами нашими: семья и хозяйство мужика, у которого по очереди забрили лоб, разоряется и часто гибнет. Здесь, напротив, дело происходит таким образом: канцелярия рассчитывает по востребованию начальства, много ли казаков поставить должен каждый десяток и объявляет на базаре. Десятки сходятся, толкуют, кричат, выкликают из войска охотников, торгуются с ними, платят им деньгами, одевают, вооружают и ставят в полк молодцами. А наёмщик, который не был бы в состоянии выступить в очередь на службу, как яицкому казаку должно, и сам одет, и запасный шеляг есть, и семье оставляет на поправку сотенку-другую, и идёт служить весел и спокоен. Все неудобства очередной казачьей службы видим мы у соседей уральских: у оренбургских казаков, у которых, впрочем, по бедности их наёмки быть не может. Сверх того, ещё при наёмке избегается всякое злоупотребление: все несут равную повинность и нельзя никого притеснять назначением его на службу, ниже покровительствовать, освобождая под разными предлогами от оной, а каждый десяток сам распоряжается, как ему угодно».
Даль внимательно изучил взаимоотношения казачества с «киргизскими племенами» (так называли в то время казахов) и пришёл к выводу, что никакой опасности в настоящее время для империи кочевники не представляют. Зато он глубоко вник и в проблемы самого казачества:
«Уральцы уверяют, что им угрожает иное бедствие: Каспийское море год от году мелеет, устья Урала пересыхают, и скоро рыба не будет в состоянии входить в реку и теперь уже она проплывает только при значительном полноводии. Если опасение это справедливо, то действительно казакам угрожает крайность; пахотной земли нет, казак зерновое продовольствие покупает и, наконец, рыболовство называет жалованьем своим, без коего ни жить, ни служить не может».
И уж совсем выдавали в Дале государственно мыслящего человека рассуждения, которыми хоть сегодня можно украшать дипломатические документы. Таким образом, уже первое же исполненное дело Далем на Урале показало его квалификацию и уровень подготовки. Перовский остался доволен. Доверял совершенно. Именно Далю губернатор поручил расследование доноса о подготовке вооружённого восстания ссыльных поляков под предводительством Тадеуша Зана, магистра философии Виленского университета и близкого друга Адама Мицкевича.
Проблемы с поляками Далю были знакомы не понаслышке. Сам участвовал в подавлении мятежа 1830-31 годов, знал польский язык.
4 декабря 1834 года губернатор подписал распоряжение: «Состоящему при мне по особым поручениям коллежскому асессору Далю. Покорно прошу Ваше высокоблагородие во время отсутствия моего заняться составлением отчёта по управлению Оренбургским краем за 1834 г. Потребные для сего сведения будут доставлены к Вам секретарями канцелярии моей коллежским асессором Валовым и коллежским секретарём Лебедевым, коим приказано от меня исполнять неукоснительно все Ваши по сему предмету требования. В случае недостатка в канцелярии сведений, необходимых к составлению отчета, оные по предъявлению Вашему секретарём канцелярии должны быть истребованы, отколь следовать будет».
Даль понимал, что Перовскому не нужны скандалы в подведомственной губернии. Поэтому тихо-мирно дело о мятежных поляках было расследовано и уличено в ложном доносительстве. Как и расследование по делу о «волнениях» казаков-раскольников. Мудро править краем было непросто.
Творческий импульс
Сентябрьский приезд Пушкина в Оренбург стал живительной влагой для подзатухшей творческой натуры Даля. Поэт не стал останавливаться у губернатора в доме. Историк-пушкиновед Пётр Бартенев поясняет: «С Перовским Пушкин был на «ты» и приехал прямо к нему, но в доме генерал-губернатора поэту было не совсем ловко, и он перешёл к Далю, обедать они ходили вместе к Перовскому».
Несколько дней, проведённых вместе, дали и одному, и другому богатую пищу для размышлений и огромный созидательный заряд. Длинная дорога сначала до Бёрдской слободы, а затем и до Татищевской крепости позволила им вволю наговориться, обменяться мыслями и планами, напитаться энергией друг друга.
По воспоминаниям Даля, именно тогда Пушкин настоял на том, чтобы чиновник особых поручений всерьёз занялся русским языком и литературой. Вероятнее всего, настоял и на создании толкового словаря, которого не существовало в России. Напитался от Даля народной речью, подарив в ответ ему сказку «О Георгии Храбром и о волке». А через месяц в Болдино, похоже, под впечатлением Далевских рассказов, сам написал «Сказку о рыбаке и рыбке». По настоянию Пушкина Даль написал бывальщину «Ночь на распутии, или Утро вечера мудренее». Неудивительно. К примеру, пословица будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов значится и у Пушкина в «Капитанской дочке», и у Даля в толковом словаре, и в сборнике «Пословицы и поговорки русского народа».
Пушкинский визит придал колоссальный творческий импульс датчанину. Это отмечали и окружающие. Евгения Воронина вспоминала об одном из светских провинциальных раутов: «Перовский уехал ранее всех, тогда Даль послал за своими сказками и прочёл нам две из них, презабавные и прекрасно написанные в самых народных русских выражениях. Одна из них под названием «О воре и бурой корове», другая «Дочь Строева, или Коровушка-буренушка». И он читал их очень хорошо. Потом начали петь: прежде Дурасов, который поёт прекрасно, потом жена Даля преприятным голоском, наконец, составили трио: Дурасов и Даль с женой пели русские песни прелестно».
Обживалась чета Далей в Оренбурге надёжно. Сначала жили и принимали Пушкина на съёмной квартире в доме купца Виктора Звенигородского, а затем уже и собственный дом (первый в своей жизни) смогли себе позволить. Из-под пера чиновника особых поручений вышла байка «Как Даль Иваныч себе дом с неделю ладил, все лощил да гладил, ничего не изгадил, сам стружил и пилил, топором рубил, клей варил, колесом точил, штуки прилаживал, за работой ухаживал. Люди любуются, Иванычу дивуются».
Не просто дом, а «со всеми угодьями и ухожами», со столярной мастерской, рабочим кабинетом.
Перовский Даля ценил, от того тот и рос в чинах: в 1833 году — коллежский асессор, в 1834 году — надворный советник, в 1838 году — коллежский советник. За пять лет — настоящая чиновничья карьера. Ею Даль воспользовался в полной мере, но уже для собственных нужд, заручившись поддержкой начальника.
«Состоящему при мне чиновнику особых поручений коллежскому советнику Далю… предписываю гг. исправникам, городничим, кантонным, дистаночным, султанам и прочим частным начальникам, горнозаводским, гражданским и земским полициям и сельским начальствам оказывать всякое содействие, по требованию его доставлять без замедления все необходимые сведения, давать потребное число… лошадей и в случае нужды из башкирских и казачьих селений рабочие и конвойные команды. Генерал-адъютант Перовский».
Под «необходимыми сведениями» сам Даль зачастую подразумевал материал для своих лексикографических исследований. Биограф Владимир Порудоминский пишет: «А после службы — литературные занятия, и успешные (успех, успешка — и «спорина в деле», и «удача»): Даль в Оренбурге пишет много, споро, и «удача» ему способствует — его читают охотно и хвалят и в Питере, и в Москве. А сверх литературных занятий — изучение края и народов, его населяющих, увлечение естественной историей, устройство музеума… И конечно, как всегда и повсюду, бесконечное (и громадное!) пополнение для словаря, собирание сказок, пословиц, песен».
Вовсю используя служебное положение, Даль поставил на поток сбор языковых сокровищ русского языка с помощью многочисленной корреспонденции с мест великого степного края. Чиновники из глубинки отправляли ему всё, на их взгляд, интересное и любопытное, что они слышали, видели, примечали. В том числе пословицы, сказки, песни, фольклор.
Вторая жизнь
Первые пять лет работы в Оренбурге Даль назвал «пять лет очень счастливой жизни». Женился, родился первенец Лев-Василий-Арслан (в немецких семьях в моде были «многоэтажные» имена: Лев — в честь погибшего в Польше брата, Василий — в честь его крёстного отца губернатора Перовского, Арслан — по-тюркски «лев»), дочь Юлия. На крестины являлись священник, пастор и мулла — всё в характере Даля, изучавшего все народы подопечного края.
В 1837 году последовал ещё один важнейший «столичный» визит в Оренбург — наследник престола великий князь Александр Николаевич прибыл со своим воспитателем, добрым ангелом Даля поэтом Василием Жуковским.
Всё тот же «пушкинский» карандас, всё та же дорога на Уральск, те же милые сердцу беседы с учёным человеком. Смерть Пушкина ещё более сплотила их. Жуковский ближе, внимательнее, участливее. Вероятно, не без его поддержки доступ в столичные газеты и журналы для Даля был открыт.
В 1834 году из «оренбургского далёка» в столичный журнал «Библиотека для чтения» Осипа Сенковского пришли его «Сказка о воре и бурой корове» и сказка «О Георгии Храбром и о волке». В «Ежегоднике Дерптского университета» на немецком языке был опубликован далевский этнографический очерк о башкирах, имевший такой эффект, что «экстракты» из него вышли в журнале министерства внутренних дел под заглавием «Замечание о башкирцах». В журнале «Современник» печатают работу «О гомеопатии», в «Северной пчеле» у Греча выходит корреспонденция «Скачка в Уральске», затем в «Библиотеке для чтения» повести «Бикей и Маулина», в журнале «Отечественные записки» — повесть «Бедовик», автобиографические повести «Мичман Поцелуев» и «Вакх Сидоров Чайкин», повести «Майна», «Башкирская русалка», «Уральский казак», «Рассказ об осаде крепости Герата», «Осколок льду», «Домик на Водяной улице», рассказы и пр. В типографиях Греча, Христиана Гинца и III отделения Собственной Е.И.В. канцелярии (особый знак доверия) выходят 4 тома сборника «Были и небыли».
Дореволюционный историк, член Оренбургской учёной архивной комиссии Николай Модестов утверждал, что «лучшие журналы того времени дорожили честью украшать свои страницы произведениями Даля».
Помогала ему и здешняя интеллигенция. Инспектор Оренбургского Неплюевского военного училища Александр Дьяконов приобщил к былинам. Как вспоминала дочь Даля Екатерина, «сблизился отец с Дьяконовым; не знаю, чем был этот Дьяконов вообще в Оренбурге; знаю только, что отец дорожил им как хорошей летописью, называл его своим «русским учителем» и читал с ним Киршу Данилова. Тут Дьяконов был как у себя дома и, объясняя отцу былины, утверждал, что они объясняются проще, чем пишут о них в книгах. Он сказал, что простота песни, даже нередко самый смысл ее, часто исчезает перед тем, кто принимается «мудрствовать над ней лукаво», что как просто выливается она из души человека, так же просто и должно её принимать».
Но не только литература занимает датчанина. Он погрузился в этнографию, лингвистику, ботанику, медицину, естествознание. Написал учебник ботаники и зоологии, которых в России ещё не было.
Порудоминский пишет: «В 1838 году Академия наук «в изъявление уважения своего к заслугам» Даля избрала его членом-корреспондентом. Подразумевались заслуги Даля в естествознании: он был избран по отделению наук естественных».
То есть моряк и медик стал членом-корреспондентом Петербургской академии наук по физико-математическому отделению и создателем Оренбургского зоологического музея. Широчайший кругозор.
А ещё в этом степном краю Даль вспомнил свой военно-инженерный опыт. Он участвовал в проектировании понтонного моста через Урал, неоднократно поднимал вопрос о необходимости постоянной, прочной переправы, потому что ежегодная сборка и разборка деревянного моста была дорогой и неудобной. Сегодняшний вантовый мост, соединяющий Европу и Азию, расположен на месте того самого понтонного моста Владимира Даля.
Пришлось вспомнить и опыт лекарский. Чиновник особых поручений участвовал в неудачном зимнем Хивинском походе 1839-40 годов генерала Перовского в качестве врача и чиновника при штабе. Как и десятилетием ранее, оперировал, исцелял, отворял кровь, ампутировал, готовил лекарства из подручных средств. Далю принадлежит изобретение подвесных коек для раненых, которые крепились между двумя верблюдами. Это было важное инженерное решение: обычных носилок в пустыне не хватало, а конструкция Даля позволяла бережно транспортировать раненых по труднопроходимой местности.
В ходе похода Даль фиксировал обычаи, язык, топонимику, описывал быт туркмен, хивинцев и других народов региона. Эти записи ценны тем, что опередили более поздние исследования Средней Азии. Его «Письма к друзьям из похода в Хиву» и другие материалы стали важным источником сведений об этой боевой операции: в них есть и бытовые детали, и оценки ситуации, и наблюдения за природой и людьми.
Между тем, в самом Оренбурге Даля подстерегала трагедия. Звонкий голосок Юлии замолк навсегда — супруга не выдержала тяжёлых родов. Умер её второй сын Святослав-Василий-Павел, крёстным которого тоже был Перовский. Осталась лишь дочь, названная её именем.
Через два года, сразу после Хивинского похода, Даль женился в Оренбурге повторно, на Екатерине Львовне Соколовой, дочери отставного майора, которого сам Даль оперировал и спас. Разница между новобрачными была ещё более значительная — 19 лет. И эта «вторая жизнь» для Даля стала тоже своего рода творческим импульсом.
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развитии русского языка и литературы.
