Пушкин и Даль не были столь уж близкими друзьями, побратались лишь на смертном одре поэта. Но жизнь сделала их единомышленниками. Творцами, ваятелями и витязями великого, могучего, свободного, правдивого.

«Бог знает, чем всё это кончится, ежели он не переменится»


Судьбе не так-то просто было свести Пушкина и Даля. Уж слишком из разных социальных слоёв они были, разными путями шли к ставшей их общей цели.

Один - столбовой дворянин, из рода, служившего московским правителям с XIV века. Баловень судьбы, выпускник престижного Лицея с придворным чином камер-юнкера, популярнейший поэт и прозаик, пользующийся особым вниманием и интересом императора.

Второй — русский лишь в первом поколении, воспитанный в датско-немецкой семье, лютеранин, хотя и утверждал, что «с юности ещё был православным по верованиям». Выслуживший всего лишь чин лейтенанта флота и далёкий от светских салонов.

Столбовой дворянин с юных лет знал иностранные языки и писал стихи. Первое своё стихотворение восьмилетний Пушкин написал по-французски, который учил с 6 лет.


Dis moi, pourquoi l’Escamoteur

Est-il sifflé par le parterre?

Hélas! c’est que le pauvre auteur

L’escamota de Molière.


«Скажите мне, почему „Похититель“
Освистан партером?

Увы, потому что бедный автор
Похитил его у Мольера».


Потомок негусов был франкофилом, что считалось модным тогда. Даже в Царскосельском лицее имел прозвище «Француз». В своём будущем романе «Евгений Онегин» он с горечью поведал о Татьяне и тогдашнем светском воспитании:


«Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала,
И изъяснялася с трудом
На языке своем родном,
Итак, писала по-французски...
Что делать! повторяю вновь:
Доныне дамская любовь
Не изъяснялася по-русски,
Доныне гордый наш язык
К почтовой прозе не привык».


Таланты Пушкина в различных сферах проявились сызмальства, и это было заметно окружающим. Его бабушка Мария Алексеевна говорила: «Не знаю, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умён и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда свой урок сдаст порядком. То не прогонишь играть с детьми, то вдруг расходится, что ничем его не уймёшь, из одной крайности в другую бросается, нет у него середины. Бог знает, чем всё это кончится, ежели он не переменится».

Перемену в жизнь Пушкина, да и во всё российское общество внесла Отечественная война 1812 года, когда аристократическое франкофильство разбилось о кровавую драму наполеоновского нашествия.

Свою собственную борьбу за русский язык расставшийся с французскими иллюзиями Пушкин начал ещё в Царскосельском лицее, в одном из своих ранних стихотворений вопрошая:

«Признайтесь, вам стыдненько стало?
Ведь может же и русский Аполлон
Взойти на Геликон».

При этом поэт Пушкин вращался в кругах, далёких от языка народного. Ему неоткуда было напитаться настоящим русским языком. Языком солдат, крестьян, ремесленников, торговцев и бродяг, языком улицы. Для этого ему нужен был проводник. Человек-мост.


«А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей»


К началу 30-х годов XIX века Александр Пушкин — уже гигант, живой классик, популярнейший литератор, которого считают за честь пригласить в любой столичный модный салон, в избранное общество. Он небогат, но донельзя знаменит. Его считают в Петербурге «первым русским поэтом». Из рук в руки переходят «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Полтава», «Братья-разбойники», «Бахчисарайский фонтан», «Маленькие трагедии», «Цыганы», «Арап Петра Великого», «Повести Белкина», сборники стихотворений.

Язык Пушкина изыскан и цветист. Даже в дамских альбомах огнём горят случайно брошенные гостевавшим поэтом строфы. Так не писал ещё никто из отечественных стихотворцев.

Но чего-то творчеству не хватает. Поэтические вирши всё же остаются продуктом для избранной публики. Широким массам здесь многое ещё непонятно. Помочь же Пушкину разобраться с общеупотребительным и общепонятным русским языком в его «офранцуженном» кругу было просто некому.

Но однажды в декабре 1832 года в четырёхэтажном доходном доме фридрихсгамского купца 1-й гильдии Петра Алексеевича Жадимировского на углу Гороховой и Большой Морской, где снимала квартиру №132 (согласно подписанному 1 декабря контракту с купцом, 12 комнат, кухня, сарай для экипажей, конюшня на 4 стойла, сарай для дров, ледник и чердак для сушки белья — 3300 рублей за год) семья Пушкиных, раздался звонок. На пороге стоял высокий молодой человек, сжимавший книгу, которому нужно было срочно увидеть поэта. Слуга провёл его на третий этаж в сумрачную квартиру и пошёл докладывать. Пушкин припомнил, что где-то, от кого-то из друзей уже слышал фамилию долговязого гостя. То ли от Василия Жуковского, то ли от Николая Языкова, то ли от Владимира Одоевского. Не вспомнил, но всё равно любезно пригласил войти.

Так состоялось знакомство великого русского поэта с ещё малоизвестным, но будущим великим русским лексикографом Владимиром Далем. Так в жизни Пушкина появился тот самый человек-мост.

Даль давно мечтал лично познакомиться с поэтом, но не было подходящего случая. У их жизненных путей вообще было мало возможностей пересечься. Помогли общие знакомые, да и повод появился — выход сборника «Русских сказок».

От Жуковского Даль знал, что в доме Жадимирского с середины осени 1832 года (по май 1833 года) снимает квартиру Пушкин с супругой Натальей Николаевной и недавно родившейся старшей дочерью Марией, перебравшиеся сюда с другой съёмной квартиры на Фурштатской. Жуковский и обещал отвести Даля на Гороховую, да всё никак не находил времени за столичными хлопотами. Тогда датчанин преодолел стеснение и решил действовать сам.

«Я взял свою новую книгу и пошёл сам представиться поэту, – рассказывал впоследствии Даль историку Петру Бартеневу. – Поводом для знакомства были «Русские сказки. Пяток первый Казака Луганского». Пушкин в то время снимал квартиру на углу Гороховой и Большой Морской. Я поднялся на третий этаж, слуга принял у меня шинель в прихожей, пошёл докладывать. Я, волнуясь, шёл по комнатам, пустым и сумрачным – вечерело. Взяв мою книгу, Пушкин открывал её и читал с начала, с конца, где придётся, и, смеясь, приговаривал «Очень хорошо».

Изумлённый поэт впервые столкнулся со столь образной и яркой народной речью, которая как родниковая водица лилась со страниц «Пятка первого». «Намеднись», «попридумать», «забулдыга»… Боже мой… Да ведь это же живо! Вы где это всё берёте? Как вы это слышине?

Слушаю, Александр Сергеевич. Просто слушаю. Мужика в кабаке, бабу у колодца, солдата на постое. Они сами не знают, что говорят сокровищами.

Даль вспоминал: «Пушкин по обыкновению своему засыпал меня множеством отрывчатых замечаний, которые все шли к делу, показывали глубокое чувство истины и выражали то, что, казалось, у всякого у нас на уме вертится и только что с языка не срывается. «Сказка сказкой, — говорил он, — а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке. А как это сделать, — надо бы сделать, чтобы выучиться говорить по-русски и не в сказке… Да нет, трудно, нельзя еще! А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не дается в руки, нет!».

«Жадно хватая на лету родные речи, слова и обороты, когда они срывались с языка в простой беседе, где никто не чаял соглядатая и лазутчика, этот записывал их, без всякой иной цели и намеренья, как для памяти, для изученья языка, потому что они ему нравились, - рассказывал о себе в третьем лице Даль. - Сколько раз случалось ему, среди жаркой беседы, выхватив записную книжку, записать в ней оборот речи или слово, которое у кого-нибудь сорвалось с языка – а его и никто и не слышал! Все спрашивали, никто не мог припомнить чем-либо замечательное слово – а сло́ва этого не было ни в одном словаре, и оно было чисто русское!».

Для Пушкина Даль был настоящей находкой — вот же он, настоящий знаток и проводник русского народного языка.

«Сказка сказкой, а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке, - рассуждал поэт. - А как это сделать, – надо бы сделать, чтобы выучиться говорить по-русски и не в сказке... Да нет, трудно, нельзя ещё! А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не даётся в руки, нет!».

Именно этот язык и нужен самому Пушкину в его будущих произведениях (впереди были «народные» творения «Дубровский», «Капитанская дочка», «Сказка о мёртвой царевне и семи богатырях», «Сказка о золотом петушке» и др.).

Павел Мельников-Печерский говорил о его сказках: «Они встречены были с восторгом всеми лучшими писателями того времени; особенно Пушкин был от них в восхищении. Под влиянием первого пятка сказок Казака Луганского он написал лучшую свою сказку “О рыбаке и золотой рыбке” и подарил Владимиру Ивановичу её в рукописи с надписью: «Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому сказочник Александр Пушкин».

Здесь биограф Даля ошибается. Пушкин никак не мог подарить ему эту книгу, так как «Рыбак и рыбка» увидят свет лишь в следующем году. По другим источникам в качестве подарка был рукописный вариант сказки «О попе и его работнике Балде», написанная в 1830 году.

Впрочем, не только Булгарину и бдительным верноподданным не пришлись по душе далевские сказки. Суровый критик Виссарион Белинский сказал, как отрезал: «Сколько шуму произвело появление Казака Луганского!.. Между тем как это просто балагур… Вся его гениальность состоит в том, что он умеет кстати употреблять выражения, взятые из русских сказок; но творчества у него нет и не бывало; ибо уже одна его замашка переделывать на свой лад народные сказки достаточно показывает, что искусство не его дело».

Тогдашний студент философского факультета Московского университета Белинский вообще мало кого любил. Доставалось от него Николаю Гоголю, Александру Бестужеву-Марлинскому, Владимиру Бенедиктову, Евгению Баратынскому и др. Да и Пушкин наловил от «Неистового Виссариона» множество критических стрел до самой своей смерти.

Так что в этом отношении у Пушкина с Далем тоже было, что обсудить. Но уже по-русски.


«Подпоручика ошельмовать, переломя над ним шпагу»


Вероятно, важнейшее, а то и определяющее значение для творчества обоих стала их совместная поездка «по пугачёвским местам». Это событие не просто сыграло главную роль в подготовке монументального пушкинского труда «История Пугачёва», но и сформулировало главный вектор

творческого пути самого Даля — создание своего знаменитого Словаря.

Повышенный интерес Пушкина к истории проявился ещё в середине 20-х годов, когда тот в творческом процессе глубоко вжился «в петровы времена», в том числе для исследования своей генеалогии. Результатом стал роман «Арап Петра Великого» и поэма «Полтава». Событиями в литературе они не стали (хоть и привлекли внимание Николая I), но самого Пушкина сподвигли к более глубоким занятиям историей, для чего тот обратился к всесильному главе III-го отделения генералу Александру Бенкендорфу, ссылаясь на благоволение самодержца.

Последнее было особенно важно, ибо семья Гончаровых отказывалась выдавать дочь Наталью за пусть даже талантливого «бумагомараку», на которого косо смотрели в Зимнем дворце и в III-м отделении. Лишь урегулировав отношения с властями с помощью ряда блистательных стихотворных и драматических творений Пушкин получил согласие на брак с прекрасной Натали.

18 января 1831 года он пишет Бенкендорфу: «С чувством глубочайшей благодарности удостоился я получить благосклонный отзыв государя императора о моей исторической драме. Писанный в минувшее царствование, «Борис Годунов» обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание».

Генерал верноподданический посыл понял и дал ход делу привлечения поэта к гарантирующей стабильный доход молодой семье государевой службе.

21 июля 1831 года Пушкин пишет генералу: «Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не желаю взять на себя звание историографа после незабвенного Карамзина; но могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до Государя Петра III».

Императору мысль понравилась. «Отец русской истории» Карамзин к тому времени уже 5 лет покоился на Ново-Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Заменить его было некем — соразмерных исторических глыб в России пока не было. Зато был Пушкин, равного которому в словесности в Империи не имелось.

Через два дня вице-канцлер Карл Нессельроде получает высочайшее распоряжение определить Пушкина в Государственную коллегию иностранных дел с дозволением отыскивать в архивах материалы для сочинения истории Петра. С производством в чин титулярного советника.

Чуть позже осмелевший поэт уже просит у Бенкендорфа «о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера, пользовавшегося разными редкими книгами и рукописями, доставленными ему Шуваловым для составления его Истории Петра Великого».

Дозволили. Работа пошла, двери архивов открылись. Более того, 17 февраля 1832 года Пушкину передали свежее издание «Полного собрания законов Российской империи» (45 томов) - кодификационной гордости императора.

В томе №20 этого издания оказалась «Сентенция 1775 года января 10. О наказании смертной казнию изменника, бунтовщика и самозванца Пугачёва и его сообщников». В пункте №8 приговора, определивший меру наказания офицерам, служившим у Пугачёва, говорилось: «Подпоручика Михайла Швановича, за учинённое им преступление, что он, будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцовым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу».

Изучая бумаги 4-й книги Секретной экспедиции Военной коллегии, Пушкин законспектировал запись журнала Оренбургской губернской канцелярии («Журнал Рейнсдорпа»), которая проливала свет на личность ошельмованного подпоручика Шванвича. Именно он у Пугачёва составлял «соблазнительные листы» на «немецком диалекте» к офицерам Рейнсдорпа перед сражением 20 декабря 1773 года у стен Оренбурга.

То есть, в стане «вора и бунтовщика» находились грамотные дворяне, способные вести целую канцелярию Пугачёва. Из этих документов и возник пушкинский замысел для создания повести об образованном дворянине-воре среди казаков и работных людей повстанцев. Будущей «Капитанской дочке».


«Государь дозволяет»


Собирать материалы по истории Пугачёвского бунта, сидя в столице, было невозможно. Ни живых свидетелей, ни надёжных, а главное, доступных источников. Историк-пушкинист Павел Софинов подвёл итог: «В Государственном архиве к 1833 году было сосредоточено 114 обширных дел о Пугачёве: из Тайной экспедиции, из Сената, из следственных комиссий, функционировавших на местах, — а Пушкину выдали только 8!». Это были дела из так называемого VI-го разряда фонда Секретных повытий Государственной военной коллегии: «Уголовные дела по государственным преступлениям и событиям особенной важности». Выдавались Пушкину под расписку на дом, что было знаком особого доверия со стороны властей.

И всё же работа историка и литератора требовала искать информацию «в поле» - из первых уст, на местах бывших баталий, где ещё оставались люди, помнящие «государя Петра Фёдоровича», не умевшего подписать собственное имя.

Подчеркнём, на тот момент замысел Пушкина ещё не включал в себя амбициозную задачу описания всего Пугачёвского бунта. Поэт пока только собирал материалы для повести, пользуясь служебными возможностями. Однако, работа «в поле» требовала длительной командировки по «пугачёвским местам» и дозволения начальства на четырёхмесячный отпуск из Министерства. Добавим, поэт находился под негласным жандармским надзором.

22 июля 1833 года хитрец Пушкин пишет Бенкендорфу: «Генерал, обстоятельства принуждают меня вскоре уехать на 2–3 месяца в моё нижегородское имение — мне хотелось бы воспользоваться этим и съездить в Оренбург и Казань, которых я ещё не видел. Прошу Его Величество позволить мне ознакомиться с архивами этих двух губерний».

Генерал собственноручно начертал на письме: «Государь дозволяет».

Дозволяет — это замечательно, но к кому именно ехать? К кому обращаться? Кто поможет в поисках живых людей?

С одной стороны, Оренбургским военным губернатором был старый знакомый Пушкина ещё с послелицейских времён генерал Василий Перовский. Их познакомил Василий Жуковский, и за это время они уже были на «ты».

С другой стороны, чиновником для особых поручений у Перовского с мая 1833 года служил новый знакомый Пушкина литератор и сказочник Владимир Даль, чьим свежим языком, а главное, изыскательскими способностями поэт так восхищался. Вот это было то, что нужно — Даль ему поможет. Кроме того, Даль владел двенадцатью языками. Кроме русского языка, знал немецкий, французский, английский, украинский, белорусский, польский, читал и писал на латыни, изучал болгарский и сербский языки, владел татарским, башкирским и казахским. Имея эдакого толмача, способного найти общий язык с кем угодно, Пушкин мог спокойно заниматься своим делом.


Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы.


#история #историяроссии #русскийязык #даль #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд