«Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?»
Тютчевский камень
Мы уже рассказывали, что для поступления в Петербургский университет Осип Мандельштам принял крещение. Обряд совершил методистский пастор в Выборге. Это было необходимо потому, что в царской России существовали квоты для евреев при зачислении в высшие учебные заведения: доля лиц иудейского вероисповедания не должна была превышать 3%. Таинство же крещения снимало все ограничения.
При этом Осип Эмильевич религиозным человеком не был, для него эта процедура носила чисто формальный характер. Тем удивительнее, что в произведениях 1910–1920-х годов его творчество буквально пронизано библейскими и литературными интертекстами.
В разное время поэт примерял на свою лирику традиции Пушкина, Державина, Батюшкова, Лермонтова, Фета. Но подлинным наставником в этом ключе для него стал Тютчев. Именно его строка «С горы скатившись, камень лёг в долине» стала отправной точкой раннего мандельштамовского периода. В статье «Утро акмеизма» он даже объяснил название дебютного сборника «Камень» именно этим образом: «тютчевский камень» заложил его фундамент.
Филологи Ирина Попова и Марина Глазкова, основываясь на этом, делают вывод, что камень для Осипа — символ поиска связи времён, причин тех или иных явлений, определения места человека в мире природы, во Вселенной и разгадки его «космической» жизни, по сути, библейский камень в разных ипостасях: «камень Завета», «камень преткновения», «камень краеугольный».
Первое же стихотворение сборника содержит аллюзию на сюжет грехопадения Адама и Евы:
Звук осторожный и глухой,
Плода, сорвавшегося с древа...
(«Звук осторожный и глухой...»)
В другом стихотворении — «Отравлен хлеб, и воздух выпит» — мастер сравнивает себя с библейским Иосифом, проданным в Египет...
Эстетический синтез
Уничтожает пламень
Сухую жизнь мою,
И ныне я не камень,
А дерево пою...
(«Уничтожает пламень»)
Здесь дерево отсылает к библейскому древу познания добра и зла, к самому грехопадению. Но для поэта оно оборачивается «деревянным раем, где вещи так легки».
В другом стихотворении возникают слова «древо чудное», растущее на Афоне, которое «На крутом зелёном склоне имя Божие поёт» и тоже становится символом греха, приносящим радость.
Интересное наблюдение: хотя прямые евангельские сюжеты в XX веке часто уходили в тень, библейская символика Мандельштама сохраняет свою силу. Усвоенная им напрямую и через поэзию Тютчева, она остаётся ключом к аксиологическим ориентирам поэта...
Вопрос о вере Мандельштама раскалывал исследователей на несколько лагерей многие десятилетия. Так, агностик Борис Гаспаров не видит в нём ни христианского, ни метафизического поэта; отвергает его христианство и православная поэтесса Олеся Николаева. Литературовед Грегори Фрейдин, как и большинство экспертов, называет Мандельштама человеком внерелигиозным. Зато Никита Струве разглядел в хрупком творце, бросившем вызов системе, библейского Давида перед лицом Голиафа.
Так или иначе, литературоведы пытаются причислить его к той или иной религиозной конфессии или культурной модели. Но нужно смотреть шире, не игнорировать возможность культурологической поливалентности и эстетического синтеза. Мы ещё вернёмся к этой теме в следующих главах нашего повествования.
Проект «Поэт поколений: Мандельштам» продолжает путешествие по поэтическому миру Осипа Эмильевича. В этом выпуске библейские камни, деревья и сюжеты помогли нам взглянуть на его раннюю лирику по-новому. За знакомыми строками открывается целая система образов и культурных кодов, многие из которых ещё не раз встретятся нам на страницах его поэтической биографии.
Проект реализуется командой АНО «Центр развития СМИ» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
