https://ruobraz.ru Российское образование — журнал, подробно описывающий все сферы отечественного образования. Издается с 2017 года. Единственное в России издание, комплексно рассказывающее о преобразованиях в одной из самых важных отраслей социальной сферы на примере успешных региональных практик. Выходит два раза в год в формате альманаха объемом до 300 страниц. ru https://ruobraz.ru/news/metaforichnost-kamnya-lermontovskaya-krasota-sloga-i-bryusovskaya-nepredskazuemost/ Иное представление о реальности«Живое слово не обозначает предмета, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела». Fri, 17 Jul 2026 10:13:15 +0300 <br> Вечный дом человечества Мы уже рассказали о лейтмотивах и мотивах первого сборника Осипа Мандельштама. Но «Камень» – весьма интересный материал для исследований литературоведов, ему посвящено немало академических работ, и многие из них заслуживают вашего, читатели, внимания. Поэтому предлагаем подробнее рассмотреть систему метафор сборника. Итак, «Камень» полон размышлений автора (либо его лирического героя) о вечном и временном, потустороннем и земном, жизни и смерти, надёжности или непостоянстве всего сущего. Название сборника во многом определяет его содержание, ведь камень здесь – ключевое слово. Если по Ожегову это лишь «твёрдая горная порода или её обломок», то в живом языке его семантика гораздо шире. Благодаря высокой образности слово породило множество фразеологизмов, где камень символизирует душевную тяжесть («камень на сердце»), облегчение («камень с души»), осуждение («бросить камень»), разрушение до основания («камня на камне не оставить») или незыблемую основу («краеугольный камень»). Неудивительно, что именно он стал стержневой метафорой сборника, тематически выстраивая вокруг себя два ряда образов. С одной стороны, раскрывается образ камня во всём многообразии его свойств — от тяжести до долговечности. Этого эффекта поэт достигает благодаря системе метафор и других тропов: «...из тяжести недоброй и я когда-нибудь прекрасное создам», «рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить». С другой стороны, камень противопоставляется хрупкой природной стихии: «И ныне я не камень, а дерево пою», «Древо чудное растёт». Художественный космос Мандельштама многоярусен и подобен зданию. Это объясняет его пристальное внимание к архитектуре. В некоторых стихах камень предстаёт незыблемой основой памятников истории. К архитектурной теме относятся «Адмиралтейство», «Айя-София», «Notre Dame», «Петербургские строфы», «На площадь выбежав, свободен...» и другие. У Мандельштама камень принадлежит вечности. С его помощью человек вдохновенно творит мир культуры — вечный дом человечества. В чём сила, Осип? Смысл многих стихотворений сборника «затуманен». Исследователи Нильссон и Левин, например, объясняют это уникальной манерой поэта, чей индивидуальный стиль усложнён необычайным обилием метафор. В уже упомянутом «Notre Dame» собор предстаёт живым, антропоморфным образом. Из-за семантической плотности текст не поддаётся однозначной трактовке, но в нём явно звучит оппозиция «духовного» (храм души) и «земного» (физическая архитектура). Одушевление камня создают густые метафоры: «распластывая нервы», «играет мышцами крестовый лёгкий свод», «чудовищные рёбра». Особую глубину тексту придают контрастные сочетания. Так, «души готической рассудочная пропасть» объединяет непостижимую бездну и строгий человеческий расчёт. Сама «готическая душа» строится на оксюмороне: материальный архитектурный стиль сливается с бестелесной сущностью. Ёмкие историко-культурные обобщения сталкивают разные эпохи. Как отмечает исследовательница Анна Васильева, «египетская мощь» многозначна: это и монументальность пирамид, и символ всей древней цивилизации. Эта мощь антонимична «христианской робости». Через подобные сочетания Мандельштам показывает, что смысл рождается из столкновения противоположностей. Особая роль в сборнике отведена теме природы. И неспроста: именно здесь особенно ярко проявляется мастерство поэта в создании метафор. Рассмотрим этот тезис на примере стихотворения «Смутно-дышащими листьями». Здесь Осип Эмильевич рисует мир, наполненный и жизнью, и смертью. Стихотворение построено на плотной метафорической системе, где природа наделена душой и чувствами: «смутно-дышащие» листья и трепет ласточки создают образ живого, одушевлённого мира. Образ ласточки у поэта амбивалентен: он отсылает к гармонии и замкнутому кругу совершенства, но одновременно несёт символику ухода. Сюжетное ядро текста — приближающийся финал бытия, воплощённый в метафорическом противостоянии «наступающих сумерек» и «догорающего луча». Оба образа маркируют пограничное состояние, переход к небытию. Атрибутивная метафора «сердце ласковое умирающее» передаёт нежность, тоску и сожаление о краткости земного пути, очерчивая универсальный внутренний мир человека, лишённый конкретных границ. Через сплетение природных и экзистенциальных символов возникает цельное размышление о бренности жизни и неизбежности конца. Может, именно в этом и заключена сила Осипа Эмильевича? В умении смешивать разные стили, определения и словосочетания, образуя многообразие метафор и сотен других видов художественного оформления? История цивилизаций, мифология, символистическая зашифрованность образов, точность, проповедуемая акмеизмом, лермонтовская красота слога, брюсовская непредсказуемость – всё находит место в творениях Мандельштама. Проект «Поэт поколений: Мандельштам» обращается к первому сборнику Осипа Эмильевича как сложной художественной системе. В этом выпуске мы увидели, как метафоры «Камня» соединяют архитектуру, природу, историю культуры и размышления о человеческой жизни. Камень у Мандельштама становится не просто образом тяжести или прочности, а основой большого поэтического мира, где слово строит свой вечный дом. Именно в этой плотности смыслов рождается узнаваемый голос будущего автора «Notre Dame», «Tristia» и зрелой лирики XX века. Проект реализуется командой АНО «Центр развития СМИ» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив. <br> https://ruobraz.ru/news/pushkinskaya-pugachyeviana/ То, что мы сегодня знаем о пугачёвском движении, во многом заслуга поэта и случайного историографа Александра Пушкина, а также его толмача и проводника по местам далёкой крестьянской войны лексикографа Владимира Даля. Без их исследований современные историки лишились бы многих важных свидетельств, а этнографы — целого пласта культуры  Поволжья и Урала. Tue, 14 Jul 2026 14:36:45 +0300 <br> <br> «Если с другом вышел в путь, веселей дорога» Кибитка с путешествующим по пугачёвским местам исследователем Александром Пушкиным днём 18 сентября 1833 года (утверждали, что проехала бы на день раньше, но суеверный поэт, увидав пересекающего дорогу зайца, велел возвращаться на почтовую станцию) проехала в ворота Оренбургской крепости и, не останавливаясь, направилась к загородной даче губернатора Василия Перовского. Губернатор тут же послал вестового к своему чиновнику для особых поручений Владимиру Далю, будучи в курсе, что поэт и сказочник старые знакомцы. Со степной дороги, весь в пыли и грязи Пушкин попросил восторженных хозяев о небольшом одолжении — о бане. На губернаторской даче таковой не оказалось, поэтому Даль повёз поэта к&nbsp; к начальнику Неплюевского военного училища инженер-майору Константину Артюхову. И тут Пушкин получил в самую душу первый заряд прекрасного народного языка. Как вспоминал через много лет сам Даль: «Я свел его в прекрасную баню к инженер-капитану Артюхову, добрейшему, умному, веселому и чрезвычайно забавному собеседнику. В предбаннике расписаны были картины охоты, любимой забавы хозяина. Пушкин тешился этими картинами, когда веселый хозяин, круглолицый, голубоглазый, в золотых кудрях, вошёл, упрашивая Пушкина ради первого знакомства откушать пива или мёду. Пушкин старался быть крайне любезным со своим хозяином и, глядя на расписной предбанник, завел речь об охоте. «Вы охотитесь, стреляете?» — «Как же-с, понемножку занимаемся и этим; не одному долгоносому довелось успокоиться в нашей сумке». — «Что же вы стреляете — уток?» — «Уто-ок-с?» — спросил тот, вытянувшись и бросив какой-то сострадательный взгляд. «Что же? разве вы уток не стреляете?» — «Помилуйте-с, кто будет стрелять эту падаль! Это какая-то гадкая старуха, валяется в грязи — ударишь её по загривку, она свалится боком, как топор с полки, бьётся, валяется в грязи, кувыркается... тьфу!» — «Так что же вы стреляете?» — «Нет-с, не уток. Вот как выйдешь в чистую рощицу, как запустишь своего Фингала, — а он нюх-нюх направо, нюх налево — и стойку: вытянулся, как на пружине, — одеревенел, сударь, одеревенел, окаменел! Пиль, Фингал! Как свечка загорелся, столбом взвился...» — «Кто, кто?» — перебил Пушкин с величайшим вниманием и участием. «Кто? разумеется кто: слука, вальдшнеп. Тут царап его по сарафану... А он (продолжал Артюхов, раскинув руки врознь, как на кресте), — а он только раскинет крылья, головку набок — замрет на воздухе, умирая, как Брут!». Пушкин расхохотался и, прислав ему через год на память «Историю Пугачевского бунта», написал: «Тому офицеру, который сравнивает вальдшнепа с Валенштейном». За год поэт, конечно, подзабыл, да перепутал Брута с Валленштейном. За давностью лет немного перепутал и сам рассказчик Даль. Пушкин после выхода книги в личном послании Перовскому в марте-апреле 1835 года писал: «Посылаю тебе «Историю Пугачёва» в память прогулки нашей в Берды; и ещё 3 экземпляра, Далю, Покатилову и тому охотнику, что вальдшнепов сравнивает с Валленштейном или с Кесарем. Жалею, что в Петербурге удалось нам встретиться только на бале. До свидания в степях или над Уралом». Обладателем ещё одного экземпляра «Истории» стал Оренбургский казачий атаман Василий Покотилов. Он хорошо принимал Пушкина в Уральске и очень помог в его розысках по делу Пугачёва. В письме жене от 2 октября 1833 года поэт с благодарностью описывал его участие: «Последнее письмо моё должна ты была получить из Оренбурга. Оттуда я поехал в Уральск — тамошний атаман и казаки приняли меня славно, дали мне два обеда, подпили за моё здоровье, наперерыв давали мне все известия, в которых имел нужду, и накормили меня свежей икрой, при мне изготовленной…Дорогою волочился я за одними 70 и 80-летними старухами – а на молоденьких <засцых> шестидесятилетних и не глядел. В деревне Берде, где Пугачёв простоял 6 месяцев, имел я une bonne fortune (удачу (франц.)) – нашел 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобою помним 1830 год. Я от неё не отставал, виноват; и про тебя не подумал. Теперь надеюсь многое привести в порядок, многое написать и потом к тебе с добычею. Прости – оставляю тебя для Пугачёва». Шутливое описание относится к поездке 19 сентября в Бёрдскую слободу на берегу Сакмары, где во время Пугачёвского бунта с 4 ноября 1773 года в доме купца Константина Ситникова «мужицкий анпиратор» устроил свой «государев дворец» или «Золотые палаты». Даль сопровождал Пушкина к тамошним казакам.&nbsp; Он вспоминал: «А на другой день перевёз я его оттуда, ездил с ним в историческую Бёрдскую станицу, толковал, сколько слышал и знал местность, обстоятельства осады Оренбурга Пугачёвым; указывал на Георгиевскую колокольню в предместии, куда Пугач поднял было пушку, чтобы обстреливать город, — на остатки земляных работ между Орских и Сакмарских ворот, приписываемых преданием Пугачёву, на зауральскую рощу, откуда вор пытался ворваться по льду в крепость, открытую с этой стороны; говорил о незадолго умершем здесь священнике, которого отец высек за то, что мальчик бегал на улицу собирать пятаки, коими Пугач сделал несколько выстрелов в город вместо картечи, — о так называемом секретаре Пугачёва Сычугове, в то время ещё живом, и о бёрдинских старухах, которые помнят ещё „золотые“ палаты Пугача, то есть обитую медною латунью избу. Пушкин слушал всё это — извините, если не умею иначе выразиться, — с большим жаром и хохотал от души следующему анекдоту: Пугач, ворвавшись в Бёрды, где испуганный народ собрался в церкви и на паперти, вошёл также в церковь. Народ расступился в страхе, кланялся, падал ниц. Приняв важный вид, Пугач прошёл прямо в алтарь, сел на церковный престол и сказал вслух: „Как я давно не сидел на престоле!“ В мужицком невежестве своём он воображал, что престол церковный есть царское седалище. Пушкин назвал его за это свиньёй и много хохотал». Петруша Гринёв из «Капитанской дочки» описывал Бёрдскую слободу так: «Мы перебрались через овраг и вступили в слободу. Во всех избах горели огни. Шум и крики раздавались везде... Нас привели прямо к избе, стоявшей на углу перекрёстка. У ворот стояло несколько винных бочек и две пушки. «Вот и дворец, - сказал один из мужиков, - сейчас об вас доложим». Он вошел в избу... наконец, мужик воротился и сказал мне: «ступай: наш батюшка велел впустить офицера». Я вошел в избу, или во дворец, как называли её мужики. Она освещена была двумя сальными свечами, а стены оклеены были золотою бумагою; впрочем, лавки, рукомойник на веревочке, полотенце на гвозде, ухват в углу и широкий шесток, уставленный горшками, - все было как в обыкновенной избе». Подробности жизни «дворца» и его обитателей рассказала гостям 73-летняя казачка Ирина Бунтова, дом которой находился в квартале от «Золотых палат». В 13-летнем возрасте тогда ещё дочь казака Афанасия Бородулина Ирина стала свидетельницей взятия Нижнеозёрной крепости Пугачёвым. С её слов Пушкин записал крайне важную для него характеристику: «Весь чёрный народ был за Пугачёва. Духовенство ему доброжелательствовало…Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства». «В Бёрде Пугачёв был любим; его казаки никого не обижали». На вопрос пришельца «каков был Пугачёв» отвечала: «Молодец был батюшка-государь Пётр Фёдорович». Биограф Даля Майя Бессараб рассказала интересный исторический «анекдотец»: «На прощание Пушкин дал старой казачке червонец, однако этот подарок наделал много шуму. Никто не мог понять, для чего незнакомец с таким жаром выспрашивал о Пугачёве, ну а то, что он дал денег, было настолько подозрительным, что на другой день Бунтову вместе с её червонцем посадили на подводу и привезли в Оренбург. Казаки доносили: «Вчера приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под «пугачёвщину», и дарил золотом; должен быть, антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти». Казачья бдительность — не фигура речи, хотя и наманикюренные ногти поэта, конечно, не диавольские коготки. Нижегородский губернатор генерал-лейтенант Михаил Бутурлин со своей стороны отправил секретное донесение в Оренбург: «У нас недавно проезжал Пушкин. Я, зная, кто он, обласкал его, но, должен признаться, никак не верю, чтобы он разъезжал за документами о пугачёвском бунте; должно быть, ему дано тайное поручение собрать сведения о неисправностях. Вы знаете моё к вам расположение; я почел долгом посоветовать, чтобы вы были осторожнее». Да и сам Перовский в ответ на предписание установить за поэтом полицейский надзор вынужден был отписаться: «...хотя во время кратковременного его в Оренбурге пребывания и не было за ним полицейского надзора, но как он останавливался в моём доме, то я тем лучше могу удостоверить, что поездка его... не имела другого предмета, кроме нужных ему исторических изысканий». То есть, «пугачёвщина» в этих местах не была изжита и через полвека после восстания, а начальство и казачество теперь, обжегшись на молоке, дуло на воду. В тот же день Пушкин успел поработать в архиве Оренбургской пограничной комиссии, где документы о Пугачёвском восстании были сосредоточены в виде 14 толстых переплетённых книг. Откуда исследователь извлёк несколько чрезвычайно ценных документов. К примеру, допросы ясачного крестьянина Бугурусланской слободы Алексея Кириллова, пугачёвского атамана Гаврилы Давыдова, перса-«кизилбашина» Масея Дмитриева, яицкого казака Василия Елизарова и др. Общее количество артефактов и фолиантов, исследованных поэтом для написания своего исторического труда в различных архивах было огромным. В 1836 году в «Современнике» Пушкин написал: «Я прочел со вниманием всё, что было напечатано о Пугачёве, и сверх того 18 толстых томов in-folio разных рукописей, указов, донесений и проч.». Оренбургский вечер 19 сентября Пушкин провёл в гостях у Даля. Старожилы ещё недавно показывали вековые дубы у небольшого крепкого домика винного откупщика Виктора Звенигородского, который до 1836 года снимала семья Далей. На них взбирались местные девицы, чтобы поглядеть в окна на ужин столичной знаменитости. Ужин затянулся, обоим творцам было, о чём поговорить. Выяснилось, что литературные траектории Пушкина и Даля имели сходство. Пушкин тоже выступал собирателем народного фольклора: песен, поговорок, сказок — а через это и слов. Но, тогда как классика русской литературы привлекала большая форма («У меня три недописанных романа», — жаловался Пушкин), его собеседнику лучше удавалась лингвистическая сторона литературного труда. Говорили о Петре Великом. Пушкин им восхищался: «Я стою вплоть перед изваянием исполинским, которого не могу обнять глазом, — могу ли я списывать его? Что я вижу? Оно только застит мне исполинским ростом своим, и я вижу ясно только те две-три пядени, которые у меня под глазами». Делясь с Далем планами на будущее, поэт уверял: «О, вы увидите: я ещё много сделаю! Ведь даром что товарищи мои все поседели да оплешивели. А я только перебесился…Вы не знали меня в молодости, каков я был; я не так жил, как жить должно; бурный небосклон позади меня, как оглянусь я…». Два творца не расставались и на следующий день. Даль взялся сопровождать Пушкина в Уральск (бывший Яицкий городок). А по дороге путешественники посетили Татищевскую крепость (40 вёрст от Оренбурга) Нижне-Яицкой дистанции Оренбургской военной линии, которую в своё время её штурмовали войска Пугачёва, где ещё оставались живые свидетели этого события. В Татищевской станице их встретил атаман — зауряд-хорунжий Максим Исаков. Он познакомил Пушкина с 83-летней казачкой Матрёной Алексеевной Дехтярёвой, которая была девочкой в пугачёвские времена. С её слов Пушкин записал воспоминания о пребывании Пугачёва в Татищевой крепости и о трагической судьбе 17-летней Татьяны Харловой. Дочери коменданта полковника Григория Мироновича Елагина. «Она была красавица, круглолица и невысока ростом», — рассказывала о ней Пушкину Матрёна Дехтярева. Пугачёв, повесив полковника, сделал дочь своей наложницей, но недовольные этим казаки (вспомним аналогичную судьбу разинской «персидской княжны») убили её вместе с малолетним братом. Впечатлённый Пушкин записал: «раненые, они сползлись друг с другом и обнялись. Тела их, брошенные в кусты, долго оставались в том же положении».&nbsp; В его дорожной книжке появилась запись: «В Татищевой Пугачёв, пришед вторично, спрашивал у атамана, есть ли в крепости провиант. Атаман, по предварительной просьбе старых казаков, опасавшихся голода, отвечал, что нет. Пугачёв пошел сам освидетельствовать магазины и, нашел их полными, повесил атамана на заставах...». В повести «Капитанская дочка» Татищевская крепость стала Белогорской, а история девицы Харловой превратилась в историю дочери её коменданта Маши Мироновой. Подпоручик Иван Шванвич там же стал изменником Швабриным. На дороге путешественников были также в крепости Заозёрная, Рассыпная, Илек, Чернореченская, но именно Татищевская пришлась по вкусу поэту. «Я посетил места, где произошли главные события эпохи, мною описанной, поверяя мертвые документы словами еще живых, но уже престарелых очевидцев, и вновь поверяя их дряхлеющую память историческою критикою»… Предполагается, что именно по дороге на Татищевскую в беседе с Далем Пушкин взял у него обещание составить Толковый словарь живого языка, которого в России ещё не существовало.&nbsp; «Ваше собрание не простая затея, не увлечение. Это ещё совершенно новое у нас дело. Вам можно позавидовать — у вас есть цель. Годами копить сокровища и вдруг открыть сундуки пред изумлёнными современниками и потомками!». Мотивировал Пушкин это так: «Да, вот мы пишем, зовёмся тоже писателями, а половины русских слов не знаем! Какие мы писатели? Горе, а не писатели! А по-французски так нас взять — мастера». Не исключено, что именно в этой поездке Пушкин услышал от Даля и термин «выползина» - так в народе называли шкурку, которую ежегодно сбрасывают с себя змеи. Свой новый сюртук поэт так и назвал - «выползина». „Какова выползина! — сказал он, смеясь своим веселым, звонким, искренним смехом. — Ну, из этой выползины я не скоро выползу. В этой выползине я такое напишу я такое напишу, что и ты не охаешь, не отыщешь ни одной французятины». В этой выползине в 1837 году поэт и отправился в роковую поездку на Чёрную речку... Иными словами, вторая встреча Даля и Пушкина принесла русской литературе в недалёком будущем великий Словарь и бессмертную повесть. А также первое историческое исследование, написанное выдающимся литератором. 6 декабря 1833 года в письме к Бенкендорфу Пушкин признаётся: «...я думал некогда написать исторический роман, относящийся ко временам Пугачёва, но, нашед множество материалов, я оставил вымысел и написал «Историю Пугачёвщины». Осмеливаюсь просить через Ваше сиятельство дозволения представить оную на высочайшее рассмотрение. Не знаю, можно ли мне будет ее напечатать, но смею надеяться, что сей исторический отрывок будет любопытен для его величества особенно в отношении тогдашних военных действий, доселе худо известных». Со своей стороны Николаю I модернизированная пушкинская идея показалась любопытной. Императора самого терзал нерешённый крестьянский вопрос, ставший одной из причин бунта. Показать в «правильном ключе» косность упрямых помещиков и объяснить на примере пугачёвщины к чему это приводит, было бы грамотной и дальновидной задачей. Следить за «правильностью» должно было III Отделение, а лучшее перо России Пушкин всячески демонстрировал свою лояльность престолу.&nbsp;&nbsp; По настоянию Николая I книга получила название «История Пугачёвского бунта» и была выпущена в декабре 1834 года. Пушкин просил выдать ему заимообразно 20 тысяч рублей на два года под известные проценты для напечатания книги в типографии Михаила Сперанского («единственной где, я уверен, меня не обманут»). Император зачеркнул слово «проценты» - двухгодичная ссуда стала беспроцентной. Саму работу самодержец оценил по-своему. 31 декабря 1833 года Николай I подписал указ Придворной конторе о пожаловании Пушкина в звание камер-юнкера. Государь считал, что этот придворный титул могли носить чиновники не ниже титулярного советника (9-й класс Табели о рангах), которым на тот момент являлся поэт.&nbsp; «Ну, пойдем же, пожалуста, да вместе!» Последняя встреча Пушкина и Даля произошла при трагических обстоятельствах. Профессиональный врач и наблюдательный прозаик Даль оставил самое подробное описание последних часов жизни великого поэта. А потом совершенно бесстрастно и грамотно описал анамнез и последующее вскрытие. Вероятнее всего, Пушкин не знал, что Даль в январе 1837 года приехал в столицу по служебным делам, сопровождая генерала Перовского. Только этим и объясняется то, что на месте роковой дуэли не оказалось врача. Не исключено, что, окажись на Чёрной речке Даль, всё могло бы сложиться иначе. Золотые руки военного хирурга Даля не раз спасали солдат на поле боя. Но не судьба… Узнав о трагедии, Даль поспешил в дом Волконских на набережную Мойки,12, где Пушкины снимали свою шестую, последнюю в жизни семьи поэта квартиру. Там застал он множество народа, включая специально присланного императором лейб-медика Николая Арендта и профессора столичной медико-хирургической академии Ивана Спасского. Оба только пожали плечами - «безнадёжен». Арендт привёз умирающему записку от императора: «Любезный друг, Александр Сергеевич! Если судьба нас уже более в сём мире не сведёт, то прийми моё последнее и совершенное прощение и последний совет умереть христианином. Что касается до жены и детей твоих, ты можешь быть спокоен, я беру на себя устроить их судьбу». Жуковский, присутствовавший при этом, вспоминал, что поэт поцеловал письмо и попросил его: «Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России». Добавил: «Жаль, что умираю: весь его был бы». Даля пропустили к постели умирающего. «В первый раз Пушкин сказал мне «ты». Я отвечал ему также — и побратался с ним за сутки до смерти его, уже не для здешнего мира!», - отметил датчанин. Даль ухаживал за своим новым братом весь день. Помогал менять примочки, подавал воду, успокаивал. — Худо, брат, мне, — сказал Пушкин. — Мы все надеемся, не отчаивайся и ты. — Нет, — возразил он, — здесь не житьё; я умру, да видно так и надо. “В продолжение долгой, томительной ночи глядел я с душевным сокрушением на эту таинственную борьбу жизни и смерти — и не мог отбиться от трех слов, из Онегина, трех страшных слов, которые неотвязчиво раздавались в ушах и в голове моей: Ну что ж? Убит! О, сколько силы и значения в трех словах этих! ужас невольно обдавал меня с головы до ног — я сидел, не смея дохнуть — и думал: Вот где надо изучать опытную мудрость, философию жизни — здесь, где душа рвется из тела; то, что увидишь здесь, не найдешь ни в толстых книгах, ни на шатких кафедрах наших». Даль, который в военной жизни своей насмотрелся на столько смертей, трепетал при виде одной-единственной. «Бодрый дух всё еще сохранял могущество свое — изредка только полудремотное забвенье на несколько секунд туманило мысли и душу. Тогда умирающий, несколько раз, подавал мне руку, сжимал её и говорил: «Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше — ну — пойдем!». Опамятовавшись сказал он мне: «мне было пригрезилось, что я с тобой лезу вверх по этим книгам и полкам, высоко — и голова закружилась». — Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать мою руку и потянув ее сказал: «Ну, пойдем же, пожалуста, да вместе!». Тяжело читать мельчайшие детали последних минут жизни гения из от пера другого гения, но на то они и единомышленники, что были в состоянии всё это зафиксировать. Друзья и ближние, молча, сложа руки, окружили изголовье отходящего. Я, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше. Он вдруг, будто проснувшись, быстро раскрыл глаза, лице его прояснилось, и он сказал: «кончена жизнь». Я не дослышал и спросил тихо: «что кончено». «Жизнь кончена» — отвечал он внятно и положительно. «Тяжело дышать, давит» — были последние слова его. Всеместное спокойствие разлилось по всему телу — руки остыли по самые плечи, пальцы на ногах, ступни, колена также — отрывистое, частое дыхание изменялось более и более на медленное, тихое, протяжное — ещё один слабый, едва заметный вздох — и — пропасть необъятная, неизмеримая разделяла уже живых от мертвого!». Кабинетные часы остановили. Теперь уже навсегда. Они показывали 14.45... После вскрытия тела Даль вновь почувствовал в себе врача. Записал в памятку для себя: «Если бы пуля не раздробила костей, то может быть надежда эта нас и не обманула. Но уже с полуночи и в особенности к утру общее изнеможение взяло верх: пульс упадал с часу на час и к полудню 29-го исчез вовсе; руки остыли — в ногах теплота сохранилась гораздо долее — больной изнывал тоскою, начинал по временам уже забываться, ослабевал и лице его изменилось. При таких обстоятельствах — не было уже ни пособия, ни надежды. Надобно было полагать, что гангрена в кишках начала уже образоваться. Жизнь угасала видимо и светильник дотлевал последнею искрой. Вскрытие трупа показало, что рана принадлежала к безусловно смертельным. Раздробления подвздошной и в особенности крестцовой кости — неисцелимы. При таких обстоятельствах смерть могла последовать: от истечения кровью; 2-е) от воспаления брюшных внутренностей, больших вен, общее с поражением необходимых для жизни нервов и самой оконечности становой жилы (cauda equina); 3-е) самая медленная, томительная смерть, от всеобщего изнурения, при переходе пораженных мест в нагноение. Раненый наш перенес первое, и по этому успел приготовиться к смерти и примириться с жизнью; и — благодаря&nbsp; Бога — не дожил до последнего, чем избавил и себя и ближних своих от напрасных страданий». &nbsp; О ребячливой суеверности Пушкина известно из историй с перебегавшими дорогу зайцами. Таковых было несколько. Это тоже отсыл к сказкам и народному фольклору, привитому Ариной Родионовной и развитому Далем. Поэт носил на большом пальце правой руки перстень с изумрудом. Он хорошо просматривается на знаменитом портрете Пушкина кисти Василия Тропинина. Этот перстень он считал своим талисманом и никогда не снимал, считая, что в этом случае божественный поэтический дар его покинет. После смерти Пушкина его вдова Наталья Николаевна вручила талисман Далю — как символ, «твоя от твоих». «Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл — не знаю почему — талисманом; досталась от В. А. Жуковского последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб. Это чёрный сюртук с небольшою, в ноготок, дырочкою против правого паха. Над этим можно призадуматься. Сюртук этот должно бы сберечь и для потомства; не знаю ещё, как это сделать; в частных руках он легко может затеряться, а у нас некуда отдать подобную вещь на всегдашнее сохранение [я подарил его М. П. Погодину]». Этот сюртук — та самая «выползина», из которой Пушкин выполз на погост Святогорского монастыря. Поближе к родному Михайловскому. Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы. #история, #историяроссии, #русскийязык, #даль, #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд&nbsp; https://ruobraz.ru/news/ay-da-pushkin-ay-da-/ В деле защиты и очистки русского языка от иноязычных наслоений, понимания его широты и глубины в первую очередь называют две могучие фигуры. Это поэт Александр Пушкин — создатель русского литературного языка и лексикограф Владимир Даль — создатель Толкового словаря живого великорусского языка. Первый - потомок абиссинских правителей-негусов — научил нас любить родное слово и родную литературу. Второй — потомок викингов и шекспировских принцев — объяснил нам, за что именно их нужно любить и как их правильно понимать. Mon, 13 Jul 2026 11:34:10 +0300 Пушкин и Даль не были столь уж близкими друзьями, побратались лишь на смертном одре поэта. Но жизнь сделала их единомышленниками. Творцами, ваятелями и витязями великого, могучего, свободного, правдивого. «Бог знает, чем всё это кончится, ежели он не переменится» <br> Судьбе не так-то просто было свести Пушкина и Даля. Уж слишком из разных социальных слоёв они были, разными путями шли к ставшей их общей цели. Один - столбовой дворянин, из рода, служившего московским правителям с XIV века. Баловень судьбы, выпускник престижного Лицея с придворным чином камер-юнкера, популярнейший поэт и прозаик, пользующийся особым вниманием и интересом императора. Второй — русский лишь в первом поколении, воспитанный в датско-немецкой семье, лютеранин, хотя и утверждал, что «с юности ещё был православным по верованиям». Выслуживший всего лишь чин лейтенанта флота и далёкий от светских салонов. Столбовой дворянин с юных лет знал иностранные языки и писал стихи. Первое своё стихотворение восьмилетний Пушкин написал по-французски, который учил с 6 лет. <br> Dis moi, pourquoi l’Escamoteur Est-il sifflé par le parterre? Hélas! c’est que le pauvre auteur L’escamota de Molière. <br> «Скажите мне, почему „Похититель“<br> Освистан партером? Увы, потому что бедный автор<br> Похитил его у Мольера». <br> Потомок негусов был франкофилом, что считалось модным тогда. Даже в Царскосельском лицее имел прозвище «Француз». В своём будущем романе «Евгений Онегин» он с горечью поведал о Татьяне и тогдашнем светском воспитании: <br> «Она по-русски плохо знала,<br> Журналов наших не читала,<br> И изъяснялася с трудом<br> На языке своем родном,<br> Итак, писала по-французски...<br> Что делать! повторяю вновь:<br> Доныне дамская любовь<br> Не изъяснялася по-русски,<br> Доныне гордый наш язык<br> К почтовой прозе не привык». <br> Таланты Пушкина в различных сферах проявились сызмальства, и это было заметно окружающим. Его бабушка Мария Алексеевна говорила: «Не знаю, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умён и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда свой урок сдаст порядком. То не прогонишь играть с детьми, то вдруг расходится, что ничем его не уймёшь, из одной крайности в другую бросается, нет у него середины. Бог знает, чем всё это кончится, ежели он не переменится». Перемену в жизнь Пушкина, да и во всё российское общество внесла Отечественная война 1812 года, когда аристократическое франкофильство разбилось о кровавую драму наполеоновского нашествия. Свою собственную борьбу за русский язык расставшийся с французскими иллюзиями Пушкин начал ещё в Царскосельском лицее, в одном из своих ранних стихотворений вопрошая: «Признайтесь, вам стыдненько стало?<br> Ведь может же и русский Аполлон<br> Взойти на Геликон». При этом поэт Пушкин вращался в кругах, далёких от языка народного. Ему неоткуда было напитаться настоящим русским языком. Языком солдат, крестьян, ремесленников, торговцев и бродяг, языком улицы. Для этого ему нужен был проводник. Человек-мост. <br> «А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей» <br> К началу 30-х годов XIX века Александр Пушкин — уже гигант, живой классик, популярнейший литератор, которого считают за честь пригласить в любой столичный модный салон, в избранное общество. Он небогат, но донельзя знаменит. Его считают в Петербурге «первым русским поэтом». Из рук в руки переходят «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Полтава», «Братья-разбойники», «Бахчисарайский фонтан», «Маленькие трагедии», «Цыганы», «Арап Петра Великого», «Повести Белкина», сборники стихотворений. Язык Пушкина изыскан и цветист. Даже в дамских альбомах огнём горят случайно брошенные гостевавшим поэтом строфы. Так не писал ещё никто из отечественных стихотворцев. Но чего-то творчеству не хватает. Поэтические вирши всё же остаются продуктом для избранной публики. Широким массам здесь многое ещё непонятно. Помочь же Пушкину разобраться с общеупотребительным и общепонятным русским языком в его «офранцуженном» кругу было просто некому. Но однажды в декабре 1832 года в четырёхэтажном доходном доме фридрихсгамского купца 1-й гильдии Петра Алексеевича Жадимировского на углу Гороховой и Большой Морской, где снимала квартиру №132 (согласно подписанному 1 декабря контракту с купцом, 12 комнат, кухня, сарай для экипажей, конюшня на 4 стойла, сарай для дров, ледник и чердак для сушки белья — 3300 рублей за год) семья Пушкиных, раздался звонок. На пороге стоял высокий молодой человек, сжимавший книгу, которому нужно было срочно увидеть поэта. Слуга провёл его на третий этаж в сумрачную квартиру и пошёл докладывать. Пушкин припомнил, что где-то, от кого-то из друзей уже слышал фамилию долговязого гостя. То ли от Василия Жуковского, то ли от Николая Языкова, то ли от Владимира Одоевского. Не вспомнил, но всё равно любезно пригласил войти. Так состоялось знакомство великого русского поэта с ещё малоизвестным, но будущим великим русским лексикографом Владимиром Далем. Так в жизни Пушкина появился тот самый человек-мост. Даль давно мечтал лично познакомиться с поэтом, но не было подходящего случая. У их жизненных путей вообще было мало возможностей пересечься. Помогли общие знакомые, да и повод появился — выход сборника «Русских сказок». От Жуковского Даль знал, что в доме Жадимирского с середины осени 1832 года (по май 1833 года) снимает квартиру Пушкин с супругой Натальей Николаевной и недавно родившейся старшей дочерью Марией, перебравшиеся сюда с другой съёмной квартиры на Фурштатской. Жуковский и обещал отвести Даля на Гороховую, да всё никак не находил времени за столичными хлопотами. Тогда датчанин преодолел стеснение и решил действовать сам. «Я взял свою новую книгу и пошёл сам представиться поэту, – рассказывал впоследствии Даль историку Петру Бартеневу. – Поводом для знакомства были «Русские сказки. Пяток первый Казака Луганского». Пушкин в то время снимал квартиру на углу Гороховой и Большой Морской. Я поднялся на третий этаж, слуга принял у меня шинель в прихожей, пошёл докладывать. Я, волнуясь, шёл по комнатам, пустым и сумрачным – вечерело. Взяв мою книгу, Пушкин открывал её и читал с начала, с конца, где придётся, и, смеясь, приговаривал «Очень хорошо». Изумлённый поэт впервые столкнулся со столь образной и яркой народной речью, которая как родниковая водица лилась со страниц «Пятка первого». «Намеднись», «попридумать», «забулдыга»… Боже мой… Да ведь это же живо! Вы где это всё берёте? Как вы это слышине? Слушаю, Александр Сергеевич. Просто слушаю. Мужика в кабаке, бабу у колодца, солдата на постое. Они сами не знают, что говорят сокровищами. Даль вспоминал: «Пушкин по обыкновению своему засыпал меня множеством отрывчатых замечаний, которые все шли к делу, показывали глубокое чувство истины и выражали то, что, казалось, у всякого у нас на уме вертится и только что с языка не срывается. «Сказка сказкой, — говорил он, — а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке. А как это сделать, — надо бы сделать, чтобы выучиться говорить по-русски и не в сказке… Да нет, трудно, нельзя еще! А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не дается в руки, нет!». «Жадно хватая на лету родные речи, слова и обороты, когда они срывались с языка в простой беседе, где никто не чаял соглядатая и лазутчика, этот записывал их, без всякой иной цели и намеренья, как для памяти, для изученья языка, потому что они ему нравились, - рассказывал о себе в третьем лице Даль. - Сколько раз случалось ему, среди жаркой беседы, выхватив записную книжку, записать в ней оборот речи или слово, которое у кого-нибудь сорвалось с языка – а его и никто и не слышал! Все спрашивали, никто не мог припомнить чем-либо замечательное слово – а сло́ва этого не было ни в одном словаре, и оно было чисто русское!». Для Пушкина Даль был настоящей находкой — вот же он, настоящий знаток и проводник русского народного языка. «Сказка сказкой, а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке, - рассуждал поэт. - А как это сделать, – надо бы сделать, чтобы выучиться говорить по-русски и не в сказке... Да нет, трудно, нельзя ещё! А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не даётся в руки, нет!». Именно этот язык и нужен самому Пушкину в его будущих произведениях (впереди были «народные» творения «Дубровский», «Капитанская дочка», «Сказка о мёртвой царевне и семи богатырях», «Сказка о золотом петушке» и др.). Павел Мельников-Печерский говорил о его сказках: «Они встречены были с восторгом всеми лучшими писателями того времени; особенно Пушкин был от них в восхищении. Под влиянием первого пятка сказок Казака Луганского он написал лучшую свою сказку “О рыбаке и золотой рыбке” и подарил Владимиру Ивановичу её в рукописи с надписью: «Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому сказочник Александр Пушкин». Здесь биограф Даля ошибается. Пушкин никак не мог подарить ему эту книгу, так как «Рыбак и рыбка» увидят свет лишь в следующем году. По другим источникам в качестве подарка был рукописный вариант сказки «О попе и его работнике Балде», написанная в 1830 году. Впрочем, не только Булгарину и бдительным верноподданным не пришлись по душе далевские сказки. Суровый критик Виссарион Белинский сказал, как отрезал: «Сколько шуму произвело появление Казака Луганского!.. Между тем как это просто балагур… Вся его гениальность состоит в том, что он умеет кстати употреблять выражения, взятые из русских сказок; но творчества у него нет и не бывало; ибо уже одна его замашка переделывать на свой лад народные сказки достаточно показывает, что искусство не его дело». Тогдашний студент философского факультета Московского университета Белинский вообще мало кого любил. Доставалось от него Николаю Гоголю, Александру Бестужеву-Марлинскому, Владимиру Бенедиктову, Евгению Баратынскому и др. Да и Пушкин наловил от «Неистового Виссариона» множество критических стрел до самой своей смерти. Так что в этом отношении у Пушкина с Далем тоже было, что обсудить. Но уже по-русски. <br> «Подпоручика ошельмовать, переломя над ним шпагу» <br> Вероятно, важнейшее, а то и определяющее значение для творчества обоих стала их совместная поездка «по пугачёвским местам». Это событие не просто сыграло главную роль в подготовке монументального пушкинского труда «История Пугачёва», но и сформулировало главный вектор творческого пути самого Даля — создание своего знаменитого Словаря. Повышенный интерес Пушкина к истории проявился ещё в середине 20-х годов, когда тот в творческом процессе глубоко вжился «в петровы времена», в том числе для исследования своей генеалогии. Результатом стал роман «Арап Петра Великого» и поэма «Полтава». Событиями в литературе они не стали (хоть и привлекли внимание Николая I), но самого Пушкина сподвигли к более глубоким занятиям историей, для чего тот обратился к всесильному главе III-го отделения генералу Александру Бенкендорфу, ссылаясь на благоволение самодержца. Последнее было особенно важно, ибо семья Гончаровых отказывалась выдавать дочь Наталью за пусть даже талантливого «бумагомараку», на которого косо смотрели в Зимнем дворце и в III-м отделении. Лишь урегулировав отношения с властями с помощью ряда блистательных стихотворных и драматических творений Пушкин получил согласие на брак с прекрасной Натали. 18 января 1831 года он пишет Бенкендорфу: «С чувством глубочайшей благодарности удостоился я получить благосклонный отзыв государя императора о моей исторической драме. Писанный в минувшее царствование, «Борис Годунов» обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание». Генерал верноподданический посыл понял и дал ход делу привлечения поэта к гарантирующей стабильный доход молодой семье государевой службе. 21 июля 1831 года Пушкин пишет генералу: «Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не желаю взять на себя звание историографа после незабвенного Карамзина; но могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до Государя Петра III». Императору мысль понравилась. «Отец русской истории» Карамзин к тому времени уже 5 лет покоился на Ново-Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Заменить его было некем — соразмерных исторических глыб в России пока не было. Зато был Пушкин, равного которому в словесности в Империи не имелось. Через два дня вице-канцлер Карл Нессельроде получает высочайшее распоряжение определить Пушкина в Государственную коллегию иностранных дел с дозволением отыскивать в архивах материалы для сочинения истории Петра. С производством в чин титулярного советника. Чуть позже осмелевший поэт уже просит у Бенкендорфа «о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера, пользовавшегося разными редкими книгами и рукописями, доставленными ему Шуваловым для составления его Истории Петра Великого». Дозволили. Работа пошла, двери архивов открылись. Более того, 17 февраля 1832 года Пушкину передали свежее издание «Полного собрания законов Российской империи» (45 томов) - кодификационной гордости императора. В томе №20 этого издания оказалась «Сентенция 1775 года января 10. О наказании смертной казнию изменника, бунтовщика и самозванца Пугачёва и его сообщников». В пункте №8 приговора, определивший меру наказания офицерам, служившим у Пугачёва, говорилось: «Подпоручика Михайла Швановича, за учинённое им преступление, что он, будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцовым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу». Изучая бумаги 4-й книги Секретной экспедиции Военной коллегии, Пушкин законспектировал запись журнала Оренбургской губернской канцелярии («Журнал Рейнсдорпа»), которая проливала свет на личность ошельмованного подпоручика Шванвича. Именно он у Пугачёва составлял «соблазнительные листы» на «немецком диалекте» к офицерам Рейнсдорпа перед сражением 20 декабря 1773 года у стен Оренбурга. То есть, в стане «вора и бунтовщика» находились грамотные дворяне, способные вести целую канцелярию Пугачёва. Из этих документов и возник пушкинский замысел для создания повести об образованном дворянине-воре среди казаков и работных людей повстанцев. Будущей «Капитанской дочке». <br> «Государь дозволяет» <br> Собирать материалы по истории Пугачёвского бунта, сидя в столице, было невозможно. Ни живых свидетелей, ни надёжных, а главное, доступных источников. Историк-пушкинист Павел Софинов подвёл итог: «В Государственном архиве к 1833 году было сосредоточено 114 обширных дел о Пугачёве: из Тайной экспедиции, из Сената, из следственных комиссий, функционировавших на местах, — а Пушкину выдали только 8!». Это были дела из так называемого VI-го разряда фонда Секретных повытий Государственной военной коллегии: «Уголовные дела по государственным преступлениям и событиям особенной важности». Выдавались Пушкину под расписку на дом, что было знаком особого доверия со стороны властей. И всё же работа историка и литератора требовала искать информацию «в поле» - из первых уст, на местах бывших баталий, где ещё оставались люди, помнящие «государя Петра Фёдоровича», не умевшего подписать собственное имя. Подчеркнём, на тот момент замысел Пушкина ещё не включал в себя амбициозную задачу описания всего Пугачёвского бунта. Поэт пока только собирал материалы для повести, пользуясь служебными возможностями. Однако, работа «в поле» требовала длительной командировки по «пугачёвским местам» и дозволения начальства на четырёхмесячный отпуск из Министерства. Добавим, поэт находился под негласным жандармским надзором. 22 июля 1833 года хитрец Пушкин пишет Бенкендорфу: «Генерал, обстоятельства принуждают меня вскоре уехать на 2–3 месяца в моё нижегородское имение — мне хотелось бы воспользоваться этим и съездить в Оренбург и Казань, которых я ещё не видел. Прошу Его Величество позволить мне ознакомиться с архивами этих двух губерний». Генерал собственноручно начертал на письме: «Государь дозволяет». Дозволяет — это замечательно, но к кому именно ехать? К кому обращаться? Кто поможет в поисках живых людей? С одной стороны, Оренбургским военным губернатором был старый знакомый Пушкина ещё с послелицейских времён генерал Василий Перовский. Их познакомил Василий Жуковский, и за это время они уже были на «ты». С другой стороны, чиновником для особых поручений у Перовского с мая 1833 года служил новый знакомый Пушкина литератор и сказочник Владимир Даль, чьим свежим языком, а главное, изыскательскими способностями поэт так восхищался. Вот это было то, что нужно — Даль ему поможет. Кроме того, Даль владел двенадцатью языками. Кроме русского языка, знал немецкий, французский, английский, украинский, белорусский, польский, читал и писал на латыни, изучал болгарский и сербский языки, владел татарским, башкирским и казахским. Имея эдакого толмача, способного найти общий язык с кем угодно, Пушкин мог спокойно заниматься своим делом. <br> Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы. <br> #история #историяроссии #русскийязык #даль #пушкин #оренбург #русскаялитература #словарьдаля #пфки #фондкультурныхинициатив #грантдлякреативныхкоманд <br>