Русские войска с победой возвращались из заграничных походов, а по всей стране наблюдался небывалый патриотический подъём.
Виссарион Белинский писал: «Двенадцатый год, потрясши всю Россию из конца в конец, пробудил её спящие силы и открыл в ней новые, дотоле неизвестные источники сил... возбудил народное сознание и народную гордость…»
Общая внешняя опасность коснулась всего населения страны, и оно отреагировало так, как и должны были реагировать россияне во все времена.
Подпрапорщик лейб-гвардии Семёновского полка, будущий декабрист Иван Якушкин вспоминал такой эпизод Отечественной войны: «Мне теперь еще помнятся слова шедшего около меня солдата: «Ну, слава богу, вся Россия в поход пошла!» В рядах даже между солдатами не было уже бессмысленных орудий; каждый чувствовал, что он призван содействовать в великом деле».
Показательно в этом отношении поведение так называемых «инородцев» — жителей империи к внешней опасности, всколыхнувшей «всяк сущий в ней язык».
Известный борец с российской галломанией начала XIX века, писатель и историк Сергей Глинка утверждал: «Не только стародавние сыны России, но и народы, отличные языком, нравами, верою и образом жизни, народы кочующие — и те наравне с природными россиянами, готовы были умереть за землю русскую».
В их числе были и российские датчане Дали, пребывавшие в Николаеве, где 48-летний глава семейства, старший лекарь Черноморского флота Иван Даль поддерживал здоровье моряков, в этой войне не участвовавших.
Биограф Владимира Даля, исследователь Майя Бессараб пишет: «В 1812 году Володя испытал первое детское горе. Он хотел идти на войну, но это было невозможно. Чтобы утешить мальчика, отец поручил ему важное дело: ходить на базар «слушать вести». Дважды в неделю приходил почтовый дилижанс, и почтмейстер зачитывал депеши. Володя пересказывал всё толково, ничего не забывал, и его слушали внимательно, как взрослого».
Для 11-летнего недоросля не было горше муки, как отслеживать горестный путь отступления русской армии, а когда пришло известие, что французы вошли в Москву, тот и вовсе расплакался.
«Ничего не поделаешь, брат, — ответил ему отец. — Ты мал, а я стар. Даю тебе слово: будь вы постарше, отправил бы я всех четверых бить захватчиков».
В 1814 году Иван Даль своё слово сдержал — старшие сыновья Владимир и Карл были отправлены на военную учёбу в столичный Морской кадетский корпус. Обер-лекарь флота и статский советник выслужил потомственное дворянство, что давала ему право учить детей на казённый кошт.
Сказалось и его давнее служебное знакомство с морским министром маркизом Иваном Траверсе, бывшим главным командиром портов Чёрного моря, военным губернатором Севастополя и Николаева. Маркиз флот особо не жаловал (при нём Невская губа Финского залива получила презрительное наименование «Маркизова лужа», дальше которой Балтийский флот он не пускал), зато вполне мог помочь с обустройством отпрысков своего старого знакомого.
«Нас, двоих братьев, свезли в 1814 году в Морской корпус (ненавистной памяти), где я замертво убил время до 1819 года», — писал Даль в своей автобиографии.
«Мореходных хитростно искусств учение»
Основанная в 1701 году Петром Первым Школа математических и навигацких наук в Сухаревой башне в Первопрестольной во второй половине XVIII века превратилась в Морской кадетский шляхетский корпус, который разместился в Петербурге на набережной Невы. Поскольку это было сословно-элитарное учебное заведение, в него принимали только детей офицеров русского флота, а также отпрысков прочих офицеров и чиновников первых четырёх классов табели о рангах (при Петре туда брали детей и священников, и разночинцев, и дворовых). Кроме того, в корпус брали детей дворян польского, финляндского и прибалтийского происхождения.
Принимали по кандидатским спискам, составленным заранее, без отсева. Абитуриентов, окончивших два класса реального училища, экзаменовали с единственной целью — выявить, в какой класс их следует поместить. Пригоден ли юноша к морской службе, получится ли из него офицер и прочие соображения в расчёт не принимались. Младшеклассники именовались кадетами, старшеклассники — гардемаринами.
Программа вступительных экзаменов состояла из девяти предметов: Закон Божий, русский, французский и английский языки, история, география, арифметика, начала алгебры и геометрии.
Только на святках (с 7 по 19 января по новому стилю) кадеты получали кратковременную «вакацию». Впоследствии были введены месячные каникулы для кадетов (с 15 июля по 15 августа). Гардемарины каникул вовсе не имели: летом они проходили практику на корпусных учебных судах — бриге «Симеон и Анна», фрегатах «Малой» и «Урания», а также на кораблях Балтийского флота. Некоторые гардемарины включались в состав команд военных судов, направлявшихся в научные экспедиции.
В книге Михаила Чекурова «Так гласит морской закон» рассказывается об учёбе в корпусе: «Учебный процесс делился на три этапа и продолжался (в лучшем случае) семь лет. В приготовительном классе мальчиков готовили к предстоящей профессиональной учебе: давали им первоначальный запас самых элементарных знаний. Затем в трёх последующих классах кадеты осваивали главным образом общеобразовательные дисциплины: чистописание, Закон Божий, иностранные языки, грамматику, историю, географию, физику, химию, математику, начертательную геометрию, а также корабельную архитектуру и астрономию. Как видим, перечень солидный, но все эти науки изучались в сокращенном по сравнению с обычной гимназией виде, к тому же без практики, без наглядных пособий, по примитивным учебникам. Неудивительно, что кадеты даже из числа успевающих (не второгодники) слабо знали всё то, что изучали».
Слабо — это не то слово. Успеваемость была крайне низкой. Под стать перестраховщику морскому министру маркизу де Траверсе. Средний балл кадетов (по 12-балльной системе) был по истории — 5,91, по французскому языку — 5,13. На второй год оставалось до 20-40% воспитанников. Гардемарины же выпускных классов имели в среднем 9,53 балла по навигации и 5,82 по географии. В довершение ко всему практика проводилась на крайне урезанном уровне и мало что давала будущему офицеру.
Проблема в том, что в начале XIX века, когда главные войны Старого Света переместились на сушу, победоносный русский флот эпохи адмирала Фёдора Ушакова канул в прошлое. Служить в нём стало непрестижно для дворянства. Инфраструктура ветшала, суда гнили в портах, подготовленных кадров катастрофически не хватало. В морских учебных заведениях преподавали люди, зачастую далёкие от педагогики, дела своего не знающие, недорослями ненавидимые.
К примеру, дослужившийся до вице-адмирала преподаватель математики и инспектор классов Марк Горковенко. В корпусе его называли «партизаном долбления и зубрения». Сам Даль так вспоминал о нём в пересказе Мельникова-Печерского: «Марк Филиппович Горковенко… был того убеждения, что знание можно вбить в ученика только розгами или серебряною табатеркою его в голову. Эта табатерка всякому памятна. «Там не так сказано, говори теми же словами» и затем тукманку в голову — это было приветствие Марка Филипповича при вступлении в бесконечный ряд классов».
Страдающий манией преследования преподаватель лейтенант Калугин подозревал каждого улыбающегося кадета в том, что тот смеётся именно над ним. Лейтенант Миллер старательно лично ломал ученические игрушки. Учитель Груздев (из поповичей) страшно злился, когда кадеты начинали разговоры о грибах и попах, а воспитатель Метельский и вовсе запрещал им упоминать слово «метель»: «Не смей говорить — метель, говори — вьюга!»
Любая провинность наказывалась розгами. Племянник директора корпуса Овсов, когда был не в настроении, порой доводил их число до 300 (Даль был в числе редких счастливчиков, который ни разу не подвергался порке за время учёбы).
«Что же сказать о науке в корпусе? Почти то же, что о нравственном воспитании: оно было из рук вон плохо, хотя для виду учили всему», — заметил Даль в своих мемуарах.
Впрочем, не всё было так уж мрачно. Корпус возглавлял добрейший адмирал и сенатор Пётр Карцов, о котором известный историк флота Феодосий Веселаго писал: «Карцов, суровый и сухой по наружности, имел чрезвычайно доброе сердце, был справедлив до самоотвержения; бывали случаи, когда, отстаивая невинного, он рисковал своей собственной карьерой».
Профессор и инспектор классов Платон Гамалея, автор книги «Высшая теория морского искусства», читал кадетам курсы навигации, судовождения, теории кораблестроения, истории флота и говорил: «Любите науку, братцы, для самой науки, а не для того, чтобы надеть погоны». Гардемарин Михаил Бестужев вспоминал, что «…мы нетерпеливо дожидались, чтобы бежать в класс к Платону Яковлевичу… с такой любовью и почтительным уважением мы смотрели на этого худенького, сгорбленного старика… Пламенная любовь к наукам, нрав тихий, ровный, кроткий… оттенок дружеской отеческой любви в обращении к кадетам».
Он коренным образом реорганизовал постановку учебного дела, по его инициативе и при его личном участии впервые в Морском корпусе организовали курсы повышения квалификации для преподавательского состава.
Автор «Исторической хроники Морского корпуса. 1701-1925 гг.» Георгий Зуев пишет: «По отзывам современников, «стол в корпусе был хорош, но не роскошен. Ржаной хлеб, квас, булки были всегда отличного качества, но бенефисы эконому в это время не переводились…» Рассказывали, что в Морском корпусе воспитанники довольно агрессивно протестовали против попыток администрации урезать десерт. Дело иногда доходило до настоящего погрома. Как свидетельствует окончивший корпус в 1825 году Д. И. Кузнецов, «…если 6 ноября в храмовый праздник не давали яблоков, то ночью били стекла, ломали на галереях балясины, так что вгоняли починку всего в цену дороже покупки яблоков…»
Вместе с тем, общие невзгоды и испытания укрепляли дружбу между кадетами. Однокашниками Даля по корпусу были будущий герой Севастополя Павел Нахимов, будущий декабрист Дмитрий Завалишин, будущий участник первой российской антарктической экспедиции на шлюпе «Мирный» Павел Новосильский, будущий участник Наваринского сражения на линкоре «Гангут» Александр Рыкачёв, будущий гидрограф Михаил Рейнике и др. Многие из них сохранили между собой дружеские отношения и в дальнейшем.
В своей шуточной автобиографии Даль так выразился о годах, проведённых в корпусе: «Как Даля Иваныча в мундир нарядили, к тесаку прицепили, барабаном будили, толокном кормили, книг накупили, тетрадей нашили, ничему не учили, да по субботам били. Вышел молодец на свой образец. Вот-де говорит: в молодые лета дали эполеты. Поглядел кругом упрямо, да и пошёл прямо. Иду я пойду, куда-нибудь да дойду».
Проба пера
Но именно в Морском корпусе Даль впервые ощутил внутри себя «литературный зуд» и начал пробовать писать. Тогда же он стал задумываться над ролью русского языка в обучении и воспитании подрастающего поколения. Это пришлось на самый разгар острой полемики в обществе между так называемыми шишковистами-народниками и карамзинистами-западниками. Адмирал Александр Шишков (преподавал тактику в Морском корпусе в 1777-1786 годах, автор-составитель «Треязычного морского словаря на Английском, Французском и Российском языках в трёх частях») возглавлял литературное общество «Беседа любителей российского слова» и отстаивал идеи народности литературы и чистоту русской речи. Историк же Николай Карамзин был уверен, что язык должен развиваться в соответствии с требованиями времени, сам по себе. «Слова не изобретаются академиями: они рождаются вместе с мыслями или в употреблении языка, или в произведениях таланта, как счастливое вдохновение, — писал Карамзин. — Сии новые, мыслию одушевлённые слова входят в язык самовластно, украшают, обогащают его, без всякого учёного законодательства с нашей стороны: мы не даём, а принимаем их».
Спор шишковистов и карамзинистов был продолжением усилий двух Екатерин (императрицы и Воронцовой-Дашковой) по борьбе с «порчей языка» и стал предтечей масштабной полемики между славянофилами и западниками, которая не утихла по сей день.
Кадет Даль, в семье которого превалировали исключительно патриотические взгляды, быстро выбрал сторону на этих баррикадах.
«Ещё в корпусе полусознательно замечал я, что та русская грамматика, по которой учили нас с помощью розог, ни больше, ни меньше, как вздор на вздоре, чепуха на чепухе, — вспоминал он. — Конечно, я тогда ещё не мог понимать, что русской грамматики и до сих пор не бывало, что та чепуха, которую зовут «русской грамматикой», составлена на чужой лад, сообразно со всеми петровскими преобразованиями: неизученный, неисследованный в его законах живой язык взяли да и втиснули в латинские рамки, склеенные немецким клеем. С грамматикой я искони был в разладе, не умея применять её к нашему языку и чуждаясь её не столько по рассудку, сколько по какому-то тёмному чувству, чтобы она не сбила с толку».
А о своём пребывании в корпусе и его нравах Даль написал в повести «Мичман Поцелуев, или Живучи оглядывайся» в 1841 году (под псевдонимом Казак Луганский). Её главный герой Смарагд Петрович Поцелуев, сын помещика Екатеринославской губернии, прошёл все стадии корпусного чистилища и вышел в мичманы.
«Поцелуев, как острый, но скромный и чулый мальчик, который вырос дома без розог, этой необходимой принадлежности и приправы всякого порядочного воспитания, Поцелуев понял, в первые три дня пребывания своего в корпусе, что здесь всего вернее и безопаснее как можно менее попадаться на глаза, не пускаться никогда и ни в какие детские игры, а сидеть, прижавшись к стенке, тише воды, ниже травы. Так было в то время в корпусе; я знаю, что теперь совсем иное, я говорю о давно прошедшем. Тогда секли с большим прилежанием каждого, кто попадался в так называемой шалости, то есть кого заставали за каким бы то ни было занятием, кроме учебных тетрадей; а кто не попадался, того оставляли в покое, рассуждая весьма основательно, что нельзя же пороть всех, поголовно; дежурный барабанщик и тот уже не успевал припасать розог»... «Поцелуев, кроме того, научился беспрекословно повиноваться всякому старику, то есть старому кадету, в широких, собственных брюках, в затяжке, в портупеике или ременном поясочке с медным набором и левиками. В классах было много кадетов, и каждым заниматься учителям было недосужно; поэтому они требовали, чтобы кадеты, по крайней мере, сидели тихо, не шумели и не кричали; и смирный поневоле считался прилежным».
Уже в те юные годы Владимир Даль понял, что в русском языке существуют громадные проблемы. Их необходимо изучать, понимать, исправлять. Именно в Морском корпусе он стал сочинять стихи и составил свой первый словарь, состоящий из 34 слов кадетского жаргона.
В «Мичмане Поцелуеве» Даль придаёт своему герою идею филологических изысканий в родном языке, в том числе пополнения первого своего словаря.
«Но Поцелуев, по крайней мере, обогатил в корпусе знание русского языка, и вот вам целый список новых слов, принятых и понятных в Морском корпусе; читайте и отгадывайте: бадяга, бадяжка, бадяжник, новичок, нетленный, копчинка, старик, старина, стариковать, кутило, огуряться, огуряло, отказной, отчаянный, чугунный, жила, жилить, отжилить, прижать, прижимало, сводить, свести, обморочить, втереть очки, живые очки, распечь, распекало, отдуть, накласть горячих, на фарт, на ваган, на шарап, фурочкой, фурка, и прочее и прочее».
Впоследствии собранные в этот первый далевский свод слова и выражения вошли в будущий толковый словарь и словарь пословиц и поговорок.
Международный холдинг «ЕвроМедиа» при поддержке Президентского фонда культурных инициатив реализует литературно-исторический проект «Русская Далиада». Проект посвящён 225-летию со дня рождения Владимира Даля и его роли в сохранении и развития русского языка и литературы.
